Смерть как искусство. Том 1. Маски

– Так что Ева не за Богомолова переживает, а за себя, любимую, ей место не хочется терять. Мало ли как все повернется? Придет новый руководитель и уволит ее. А ведь есть еще такая невероятно сладкая возможность, что Бережного снова сделают полноценным директором, и вдруг он оставит ее своим секретарем? Вот это уже будет предел всех мечтаний. Вот о чем она волнуется на самом деле, а вовсе не о здоровье Льва Алексеевича.

Настя помолчала, пристально разглядывая Сташиса. Он невольно поежился.

– Что вы на меня так смотрите? Я сказал какую-то глупость?

– Вы меня пугаете, – медленно произнесла Настя.

 – Давайте-ка собираться домой, на сегодня достаточно."

"Театр нервничал. Все началось около полудня, когда эти двое чужаков, шатающихся по зданию целыми днями, зашли в кабинет Владимира Игоревича Бережного. Театр в этот момент наблюдал за ходом репетиции и не обратил внимания на то, что там произошло в кабинете, он только почувствовал, как со стороны кабинета директора вырвалась плотная струя панического беспокойства. Что сыщики сказали Бережному? Чем они его так напугали? Театр все пропустил и злился на себя, потому что если бы почуял неладное вовремя, то хотя бы подслушал, о чем шел разговор, но он был увлечен репетицией, ведь репетиция – это всегда важно, это интересно, это подготовка к будущему спектаклю и в конечном счете подготовка к будущей жизни самого Театра.

А смотреть в два места одновременно Театр не мог, не дано ему было, природа устроила его так же, как обыкновенных людей, которые если смотрят направо, то налево уже не видят.

Струя беспокойства и даже какой-то досады мешала Театру наблюдать за репетицией, отвлекала, потом он заметил, что ведущий репетицию режиссер Семен Борисович Дудник посмотрел на свой телефон и что-то прочитал, после чего вся репетиция пошла наперекосяк, а репетиционный зал наполнился каким-то дрожащим волнением, которое немедленно передалось актерам, и они начали все путать и делать не так.

После репетиции режиссер прямиком помчался в кабинет Бережного, и тут уж Театр не удержался, посмотрел, послушал, но ничего не понял.

– Ты же был уверен, что она не станет с ними разговаривать…

– Что я могу поделать, она просила их собрать…

– Черт, неужели выплывет… С другой стороны, что такого страшного? Мир не рухнет.

– Да жалко ведь…

– Это да, жалко. Я распсиховался, когда твое сообщение прочитал. Репетицию практически сорвал, все через пень-колоду…

Разговор в кабинете оказался невнятным, и Театр в нем не разобрался. Постепенно он успокоился, страх и волнение расползлись по всему зданию, как дым, и стали совсем незаметными.