Свои, родные, наши!

Кольцо-то снять можно, а что толку? Жена молодая – не колечко, ее с пальца не стряхнешь, в карман не спрячешь…

* * *Накануне нового, 1991 года Михаил Иванович едва не пережил очередной сердечный приступ. Причем дважды.

Первым поводом к этому было выступление Горбачева по телевизору.

– Дорогие соотечественники! – вещал лидер перестройки. – В силу сложившейся ситуации с образованием Содружества Независимых Государств я прекращаю свою деятельность на посту президента СССР.

Михаил Иванович понуро склонил голову, чувствуя, как сжалось сердце. Не было сил слышать гнусный голос этого краснобая, этого предателя, этой твари, которая сбила народ с пути, разрушила страну, разорила, все вверх дном перевернула – а теперь пятится в кусты!

Перестройка! Плюрализм мнений! Человеческий фактор! Демократия! Да будь оно все проклято! Какую страну, какую великую державу погубил!

Меченый, проклятый Меченый… Вот уж воистину – Антихрист, правильно про него бабки говорили.

Михаил Иванович чувствовал, как мучительно теснит сердце, но лекарство не достал. Выпил водки.

Врач говорил, что пить нельзя. Умереть можно. Да и ладно. Как теперь жить?!

Вошла Лиля. Говоров схватил ее за руку:

– Ты послушай, ты только послушай, что он говорит! Все, чем я жил, дышал, во что верил, чему поклонялся, – оболгано, оплевано, опоганено… Все рухнуло! Я вон почти бутылку горькой выпил – не берет!

У нее были какие-то странные глаза. Словно не слышала, о чем он говорит…

– Папа, – сказала осторожно. – Ты только не волнуйся, ладно?

– Да я, дочуня, спокоен, как Ленин в мавзолее, – уныло пошутил Михаил Иванович.

Налил остатки водки в стакан:

– Тебе не предлагаю.

– А мне – штрафную? – раздался за спиной чей-то голос… забытый, но такой до боли родной!

Сердце снова сжалось так, что не вздохнуть. Рука затряслась, расплескивая водку…

Но уж теперь помирать было никак нельзя! Надо было обязательно взглянуть на того, кто говорит таким родным, знакомым, таким живым голосом!

Михаил Иванович обернулся и увидел сына.

Встал, протянул к нему руку со стаканом.

Константин усмехнулся, взял стакан, осушил одним глотком:

– Ну что смотришь, батя? Я это, я!

И обнял отца.

* * *"

"Целых полгода, пока Егор находился в санатории, Евгения Львовна чувствовала себя спокойной и счастливой. Она поселилась неподалеку, каждый день виделась с сыном, ухаживала за ним – он полностью принадлежал ей, снова как раньше, до тех пор как в их жизни появилась эта… Ее очень интересовало, переписываются ли сын и Кира, однако ни разу она не видела, чтобы Егор что-то писал или читал какие-то письма. Ей и в голову не приходило, что вся палата и медперсонал хранят строжайшую тайну этой переписки.