Свои, родные, наши!

Я вас люблю и буду за вас молиться здесь.

Она вошла в монастырскую калитку и прикрыла ее за собой. Остановить ее никто не успел, да она и не стала бы останавливаться…

– Так! – решительно воскликнул Говоров. – Вы меня ждите здесь, а я сейчас этого председателя найду… настоятеля…

И он ворвался в калитку.

Ну да, если чего-то Михаил Иванович хотел, он этого добивался. И отказать первому человеку в области никто не посмел. Матушка Серафима прекрасно понимала, насколько сильно зависит существование ее монастыря от этого «первого человека»! Поэтому она вышла к Говорову и терпеливо слушала его, сидя рядом на скамейке в полуарке монастырского забора и потупив глаза.

При этом она думала, во зло или благо определила Кире послушание – написать письмо родным, несмотря на то что девушка хотела оборвать между собой и миром все связи?..

Ну, это одному Господу ведомо…

– Я закрою этот ваш монастырь, – хрипло, отчаянно угрожал Говоров. – Поверьте, для этого у меня влияния хватит! Моя внучка здесь прозябать не будет! Кире всего двадцать лет! Маленькая еще, не ведает, что творит. А вы рады – поймали заблудшую овцу!

– По уставу нашего монастыря Кира может стать монахиней только после тридцати лет, – сказала, наконец, матушка Серафима.

 – И только по собственному желанию.

Говоров вздохнул с неким подобием облегчения:

– Ох… в страшном сне не мог себе этого представить! В страшном сне!"

"– Понимаю, – обронила игуменья. – Трудно принять. Вы в церковь ходите?

– Нет, – хмыкнул он.

– А крест носите?

Говоров помолчал, косясь на эту маленькую женщину в рясе и клобуке, которая сидела рядом, положив на колени большие, натруженные руки (да, в самом деле, здесь все трудятся рядом на восстановлении монастыря, от мирской послушницы вроде Киры до игуменьи!), – и, потянув угол галстука, расстегнул воротник рубашки.

Достал медный крестик на черном шнурке:

– Вот. Тридцать три года назад его надела на меня любимая женщина. Вот. До сих пор ношу!

– Ну вот видите, – улыбнулась игуменья.

– Так ведь это же не Бог! – возмутился Михаил Иванович. – Это любовь!

– А Бог и есть – любовь! – ласково сказала матушка Серафима, но Говоров только отмахнулся:

– Хватит этой церковной схоластики! Этого вашего опиума для народа! – Вскочил: – Хватит!

– Не волнуйтесь, – умиротворяюще сказала матушка Серафима.

 – Кира присмотрена. Она чувствует себя нужной. И неужели… неужели вы не видите?! – почти закричала она, и это было так неожиданно, что Говоров оторопел: – Неужели вы не видите, что девочка сломалась? А теперь душа ее должна окрепнуть. – Вздохнула обреченно: – Ведь жизнь в миру намного тяжелее, чем в монастыре!

– Да, – кивнул Говоров с неожиданным смирением. – И все-таки я буду ее ждать.