Точно как на небесах

Она не хотела брать на себя такую ответственность. О Боже, нет.

– О, Маркус, – вздохнула она, подойдя к кровати. – Как такое могло случиться? Почему это случилось? Несправедливо. – Она села на стоящий рядом стул и оперлась локтями на матрас, опустив голову на сцепленные руки.

Она, конечно, пожертвует его ногой, чтобы сохранить ему жизнь. Именно так поступил бы сам Маркус, если бы был в состоянии решать. Он гордый человек, но не настолько, чтобы предпочесть смерть увечью. Гонория это знала. Они, конечно, никогда не говорили о таких вещах – никто не будет сидеть за обеденным столом и обсуждать, что лучше – ампутация или смерть.

Гонория знала, что он выбрал бы. Она знала его пятнадцать лет, и ей не нужно даже задавать ему такой вопрос."

"Он, однако, разозлится. Не на нее. Даже не на доктора. На жизнь. Может быть, на Бога. Но он выдержит. Она поможет ему. Она не оставит его, пока он не… пока он не…

О Боже. Она даже не может себе этого представить.

Гонория глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. В ней росло желание выбежать из комнаты и умолять доктора Уинтерса отнять ногу прямо сейчас. Если это сохранит Маркусу жизнь, она сама будет держать проклятую пилу. Или передаст ее доктору.

Но она не может представить себе мир без Маркуса. Даже если он не будет участвовать в жизни Гонории, останется в Кембриджшире, а она выйдет замуж за кого-нибудь из Йоркшира или Уэльса или с островов Оркни и никогда больше его не увидит, ей все равно нужно знать – Маркус жив и здоров, разъезжает на лошадях, или читает книгу, или, возможно, сидит в кресле у камина.

Однако время принимать решение еще не пришло, как бы Гонория ни ненавидела неопределенность. Она не может повести себя эгоистично. Она должна сохранить его в целости, если это возможно. Но что, если она будет ждать слишком долго?

Гонория плотно закрыла глаза. Она чувствовала, как жгучие слезы скапливаются под веками, грозя вылиться вместе со всем ужасом и раздражением, накопившимися в ней.

– Пожалуйста, не умирай, – прошептала Гонория. Она попыталась вытереть слезы рукой, потом опять бессильно опустила голову на руки. Возможно, ей следует молить его ногу, а не его самого. Или Бога, или дьявола, или Зевса, или Тора. Она готова молиться человеку, доящему корову, если это может помочь.

– Маркус, – повторила она. Его имя, казалось, приносило ей успокоение. – Маркус.

– Кхнория.

Она замерла. Потом выпрямилась.

– Маркус? Его глаза не открылись, но она видела движение век, а его подбородок еле заметно двигался вверх и вниз.

– О, Маркус, – всхлипнула она. Слезы покатились по ее щекам. – О, мне так стыдно. Я не должна плакать. – Она беспомощно посмотрела по сторонам в поисках платка и наконец вытерла слезы простыней. – Я так рада, что слышу твой голос. Хотя он совершенно не похож на твой.