Трофей для хоккеиста (СИ)

Я пожимаю плечами, потому что… Ну что тут скажешь? Это его работа.

– Я же говорил, – Влад горько усмехается, – что хоккеисты – так себе выбор. Нас никогда нет рядом, когда мы нужны.

– Похороны будут послезавтра, – тихо говорю я. – На третий день, как обычно. Утром, наверное. Игры в этот день у вас не будет, только тренировка, и если…

– Я очень постараюсь быть, – твердо говорит Влад. – Сделаю все возможное.

Мне тяжело, больно и пусто, но в этот момент я еще более отчетливо понимаю, что люблю его. Люблю, люблю, люблю.

Но это потом… об этом я буду думать потом.

***

Мне кажется, что я смогу заплакать хотя бы во время похорон, но нет. Не выходит. Я все делаю без слез: прощаюсь с телом, забираю личные вещи, плачу деньги конторе, которую мне посоветовали в пансионате, выбираю гроб и цветы для венка…

Вот и сейчас – ни слезинки. Только жуткая, выкручивающая все внутренности тоска, когда земля сыплется на крышку гроба.

Влад все это время стоит рядом, держит меня за руку, а потом, когда наступает время ехать на поминки, извиняюще шепчет на ухо:

– Мне пора.

Я киваю.

Вчера они опять проиграли, Влад все же недостаточно восстановился, а без Горецкого его тройка работает пока не так слаженно, поэтому их звено сейчас ждет персональная тренировка. А потом они едут сразу в аэропорт – на самолет до Владивостока. К счастью, Влад обо всем договорился, и мне туда с ним лететь не надо.

Я целую его в губы и тихо говорю:

– Это тебе на удачу. К завтрашнему матчу.

– Ну все, теперь точно выиграем, – едва заметно ухмыляется он.

– Ты главное, вернись целым, без травм, – прошу я. – Плевать мне на ваши победы.

– Постараюсь.

Я смотрю, как он шагает к машине, как садится за руль, как выезжает с парковки кладбища, а потом нехотя иду к автобусу, который повезет нас в кафе, на поминки. Нас – это меня и всех желающих проводить бабушку в последний путь. Их немного: две медсестры, одна сиделка из пансионата, трое соседей и несколько бабушкиных подруг, которые без конца причитают над тем, что бедная девочка (то есть я) осталась одна-одинешенька. Я не говорю им, что по факту осталась одна еще пару лет назад, когда с бабушкой это все случилось. Просто молча сижу в этом кафе, ковыряю еду и ужасно хочу, чтобы все это поскорее закончилось.

Слава богу, остальные тоже не хотят долго задерживаться: съедают обед, выпивают пару рюмок водки, не чокаясь, и идут разбирать куртки у гардероба, параллельно прощаясь со мной.

А я вдруг думаю о том, что почему-то на похороны не пришла сиделка Марина. Хотя, казалось, к бабушке она относилась нежнее и заботливее всех остальных. Я даже думала ей что-то подарить на память из бабушкиных украшений.