Будьте моей семьей

Так что наша с бабушкой жизнь – это бесконечная комедия положений и спасательных операций с ликвидацией последствий.

– Это точно, – повторил Красногорский, – комедия положений.

Он глянул на нее странным, задумчивым взглядом и вдруг как-то враз придвинулся, взял в руки девичье лицо, всмотрелся близко-близко в ее глаза и поцеловал.

И они целовались, безвозвратно пропадая в этом поцелуе….

Долго, продленно, самозабвенно, невероятно…. У Артема словно крышу снесло, и он разом потерял контроль над собой.

Господи, ему сорок лет, он перецеловал за свою жизнь… не важно, скольких он перецеловал, но он даже не представлял, что поцелуй с женщиной может быть таким…

Таким упоительным, таким сводящим с ума, таким страстным и глубоким, который сам по себе являлся потрясающим актом любви!

И он целовал и целовал ее, постанывая, прижимая к себе, порываясь что-то сказать и отказываясь от всяких слов, ради которых надо было прервать то волшебство, что между ними происходило.

Но прерваться все равно пришлось, чтобы все же сказать что-то… И самому не слышать и не понимать, что говорит и объясняет, срывая с себя одежду и помогая раздеться ей.

И снова что-то шептать, и гладить, восхищаясь линиями ее тела, горячей шелковистой кожей, зарываться руками в ее разметавшуюся, непокорную гриву волос, заглядывая совсем близко в эти потусторонние темно-синие глазищи… И снова отдаться поцелую, уносящему остатки разума, и медленно входить в нее, переживая, как целую жизнь, каждую секунду их первого соединения…

И нестись вперед, держа горячее, рвущееся ему навстречу женское тело в руках, стонать, рычать, задыхаться от высоты великолепного, потрясающего оргазма… И на какой-то краткий миг остаться вдвоем где-то там, высоко-высоко, куда закинуло их… Всего на краткий, бесконечный миг.

Артем не хотел выпускать девушку из объятий, из кольца своих рук, так и перевернулся вместе с ней, немного неуклюже на пусть и широком и удобном, но все же узком для двоих диване, и уложил, пристроил поверх себя. Отчего-то ему казалось, что стоит разомкнуть объятия и выпустить ее, как вместе с ней исчезнет и то невероятное, поразительное чувство высшего, небывалого удовольствия, когда душа сливается с телом.

Да бог знает, что там ему почудилось, но то офигительное потрясение и оргазм, которого он достиг с ней, совершенно определенно был, пожалуй, на порядок выше всего того, что он испытывал в своей мужской жизни.

А в ней много чего бывало разного: и хорошего, и не очень, и такие страсти случались, что как он ноги унес – большой вопрос.