Ледяное проклятье

Твоя способ оченно хорошо! Два слова сказать — шурд завыть, так мучится, что сам умереть захотеть! Оченно хорошо!

— Не «оченно», а очень, — поправил я гнома, что с каждым днем говорил все лучше на нашем языке.

— Да-да, — закивал Тикса, помолчал задумчиво и добавил: — Хотя есть еще оченно хорошо способ — взять камень, сунуть в огонь, пока не стать красный от жара, затем снять с шурд штаны и…

— Так! — прервал я делившегося со мной сокровенным Тиксу. — Давайте, дрова таскайте для костра, а то я и вам «два слова сказать», и вы у меня выть начнете, а затем…

— Тикса понял! — в свою очередь прервал меня гном и, шустро перебирая короткими ножками, заторопился к деревьям, от которых шагал второй ниргал с огромной охапкой сучьев в руках.

— Да! Тогда уж лучше не просто камень пихать, а раскалить и засунуть туда этот ваш зикку! — крикнул я в спину коротышки, и тот остановился как вкопанный.

— Зик-кдахор пихнуть?! — переспросил гном, глядя на меня расширенными глазами. — А потом он там лопнуть и… О-о-о-о! Оченно, оченно хороший способ, друг Корис! Лени! Лени! Ты уже спать? У твой добрый друг Тикса есть тебе горячий подарок!

— Иди за дровами, — рыкнул я, и Тиксу словно ветром сдуло.

Лени никак не отреагировал на выкрик неугомонного гнома — уткнувшись щекой в свернутое одеяло, Рыжий погрузился в болезненный сон. Убедившись, что его грудь равномерно опускается и поднимается, я решил заняться своими ранениями. В первую очередь я снял заплечную сумку с торчащими оттуда ледяными отростками, затем последовала очередь хрустящей, с трудом гнущейся куртки, и я остался голым по пояс. Выбрал поодаль от места недавней схватки белоснежный сугроб и, обеими руками черпая оттуда снег, с силой растер все тело, избавляясь от примерзших к коже алых кристалликов шурдской крови и прочей налипшей грязи.

Заодно занялся и чисткой щупалец — по очереди хватаясь за основание каждого отростка, подтягивал их к себе и очищал от крови, пока к ним не возвращался их слегка поблескивающий белесый цвет. От недавних тепловых ожогов не осталось и следа, лишь слегка пощипывало кожу на пальцах, особенно сильно соприкоснувшихся с теплом, когда я месил кулаками поваленного на землю шурда. Вздрогнув от этой мысли, я перевел взгляд на свои твердые, как лед, полупрозрачные руки и повторил — я забил шурда до смерти кулаками. Расколол его череп, как глиняный горшок, расплескав его содержимое. И не испытал при этом никаких эмоций, кроме как удовлетворения от хорошо сделанной работы. Качнув головой, я распрямил пальцы и, поднеся поближе к глазам, принялся внимательно изучать кожу. Вскоре я заметил первые следы — на костяшках кулаков виднелись многочисленные белые линии, словно крохотные трещины, разбегающиеся от места удара во все стороны.