Наглец

После третьей бутылки Лёха сам же нарушает своё правило и начинает трепаться о том, что вообще не собирался западать на кого-то вроде Кристины, потому что с «оторвами» проще договориться. Я честно пытался культурно его заткнуть — и некультурно тоже — но по итогу в его руках материализуется телефон, и уже через пару секунд мой собственный гаджет отзывается виброй в заднем кармане джинсов.

Шастинский отписался в общем чате.

«Предлагаю создать клуб под названием «Без баб» и дать обет безбрачия», — читаю бред (у Лёхи под градусом функция клоуна активируется автоматически) — а ведь он выпил всего две бутылки.

«С этого места поподробнее, — тут же реагирует Егор. — Что именно ты пил, в каком количестве и почему один?!»

Опс.

«Так он не один», — пишу в ответ.

«Две пьяные морды, вы там совсем офонарели?! — кипятиться Кир. — А в следующий раз скажете, что больше не в банде?»

«Температуру на своей конфорке убавь, ты уже закипаешь, чайник:)» — пытаюсь написать ответ в стиле Лёхи.

«Ну вы ж типа семейные люди и всё такое», — оправдывается Шастинский. А потом мрачнеет. — Чёрт, я тоже хочу семью».

— И что тебе мешает? — спрашиваю у него напрямую.

— Потому что я боюсь, — отвечает Лёха, и в его глазах я действительно замечаю панику.

Вот это поворот.

— Чего именно?

Он думает несколько минут, потому что — это очевидно — у него далеко не один страх.

— Боюсь, что в один прекрасный день сорвусь и сделаю какое-нибудь дерьмо в своём стиле, совершенно не думая о последствиях; или Кристина поймёт, что тогда совершила ошибку, согласившись остаться со мной. Или — что ещё хуже — я сам перегорю к ней и снова заставлю страдать.

Лёха говорит что-то ещё, а я тем временем сам начинаю думать о том же: что, если Полина — всего лишь временное помутнение рассудка, и через пару лет или даже месяцев я буду смотреть на неё как-то иначе? Если между нами потухнет итак не особо горящая искра?

Я вспоминаю то, с каким жаром она ответила на мой поцелуй, усмехаюсь и качаю головой: нихрена подобного. Если чувства настоящие — они будут сильны даже спустя пятьдесят лет, а если нет — значит их не было вовсе.

Не замечаю, как набираю её номер — просто в ухе вдруг раздаётся её по-прежнему зарёванный голос.

— Чего ты хочешь, Матвеев?

— Всё того же, — хмыкаю в ответ.

Жду когда Полина в очередной раз пошлёт меня нахер или ещё куда подальше, но она удивляет, потому что в трубке раздаётся её хрипловатый смех.

— Угомонись уже.

— Выходи за меня.

Мечтал сказать это с того самого грёбаного бала.

— Костя… — устало вздыхает она. — Ты же знаешь, я не могу.

— Не можешь, или не хочешь?

— И то, и другое, — ворчит трубка, и Полина отключается.

Вот и поговорили.