Сводные

Каждый раз, когда мое сердце сжимается при мысли о Юле, я напоминаю себе, что я — не подходящая для нее пара. Мое бегство в Воронеж это попытка доказать самому себе, что я — самый бесперспективный парень на свете."

"Просто я выбивался из ее привычного мира, что-то новенькое, вот она и запала. А не будет меня рядом… Она забудет.

Должна. Ей правда будет лучше без меня. Я знал это с самого начала.

— Те ворота? — кивает Лука.

— Да.

— И что теперь?

Наклоняюсь к коляске и делаю вид, что копошусь с младенцем. На самом деле достаю телефон и гуглю «звуки детей». Выбираю «агуканье». Лука аж подпрыгивает, потом выдыхает:

— Я уж решил, мы коляску с реальным ребенком сперли. Ну ты идейный, Гронский.

Каем он меня больше не зовет. Никогда. Но и тем противным «Ко-о-о-стиком» тоже.

Пока я обеими руками поправляю одеялко в коляске, сам я внимательно разглядываю забор и ворота. Без шансов. Боковые камеры, наклейки охранных агентств, пульты сигнализации.

— Понастроили крепостей… — ворчит Лука. — Жопа! У нашего дома ворота открываются!

— Стоять, — шиплю, когда он дергается. — Мы тут с ребенком. Веди себя тихо.

Лука чрезмерно живо начинает интересоваться несуществующим младенцем.

Ворота крепости, в которой заточен наш «Астон Мартин», в этот момент распахиваются полностью.

Я прикладываю к уху ладонь и делаю вид, что разговариваю по телефону.

— … Так и сколько нам его выгуливать? — спрашиваю пустоту.

В проеме ворот появляется мужчина. Свет фонаря, закрепленного над гаражом, бьет ему в спину и слепит меня. Вокруг него танцует девчушка лет восьми, поет «В лесу родилась елочка», а после целует других мужчину и женщину. Те — больше годятся ей в бабушку и дедушку.

— Да мы пройдемся, Петр. Не переживай, — отмахивается мужчина постарше.

— Может, передумаете, Семен Михайлович? — отзывается хозяин дома, провожая гостей. — Я вас в два счета до дома домчу.

Шестьсот тридцать девять лошадиных сил вдруг мелькают в гаражном проеме.

— У меня тоже есть машина! — кричит девочка и выкатывает из гаража копию «Астона Мартина», только детскую.

Бабушка с дедушкой умиляются внучке, а мужчина, которого назвали Петром, хмурится, замечая нас с Лукой. Мы застыли ровно напротив его дома.

— … Нет, не засыпает, — говорю я в свой «телефон». — Да мы уже околели, Насть! Ну сжалься! Знаю, что это моя отцовская обязанность, но я же себе все яйца так отморожу!

Мужчина теряет к нам интерес, тем более что его дочка чуть не вылетает на дорогу за периметр участка в этот момент. Ловит ее за капюшон.

И я наконец-то вижу его лицо.

Мое сердце взмывает к горлу, как снежок, а после разлетается на тысячу осколков, как хрустальный бокал из бабушкиного серванта.

— Ну что там Настя сказала? — интересуется Лука.

— Настя? — переспрашиваю непослушными губами.