Сводные

Я все еще держу Юлю за талию. Ткань ее платья тонкая, скользкая. А кожа под ней горит.

Юля смотрит на меня в упор. Больше не улыбается, не отпихивает и не сопротивляется.

— Это больно? — вдруг спрашивает.

— Что именно? — хотя и так понятно, о чем она.

— В первый раз. Это больно?

— По-разному бывает.

— Сколько их у тебя было?

— Кого?

— Ты меня понял.

— Нет, не понял.

Не буду я с ней своих бывших обсуждать. Девственница у меня была всего одна, удовольствия это принесло мало. Фетиша на невинных у меня нет. Но есть огромная ненависть к тому, кто будет первым для Юли. Кто-то же точно должен.

— Мне лучше уйти, — говорю.

— Останься.

Оглядываю розовую спальню с балдахином, мягкими игрушками и цветами в вазах. Она вся такая девочковая, детская, воздушная, как сахарная вата. И в центре Юля, которая просит меня остаться и спрашивает, больно ли это в первый раз.

— Ты пьяна. Скажи это, когда будешь трезвой.

— А если скажу?

— Ты сначала скажи, — криво улыбаюсь. — Это ты сейчас такая смелая.

— А они? — Юля неопределенно кивает в сторону спальни отца. — Что будет с ними?

— Может, еще разбегутся до нового года, Юль. Всего месяц знакомы.

— А мы?

Надвигаюсь на нее и вижу, как сбивается дыхание. Как учащенно бьется на шее венка. Как она приоткрывает рот.

— А мы будем говорить об этом только, когда ты протрезвеешь. Ясно? И больше никаких шатаний по клубам с этим Розенбергом.

Юля моментально принимает воинствующий вид.

— Ты мне не брат, чтобы мной командовать.

— А ты мне не сестра, чтобы я закрывал глаза на то, с кем ты тусуешься.

— И что это значит?

— То и значит. Родственников из нас с тобой не выйдет. Я буду рядом только в одном случае.

— Каком?

— А вот трезвой ко мне придешь, тогда и поговорим, — в третий раз говорю.

Вижу, как она борется сама с собой. Одна ее половина хочет сказать: «Спорим?» И тогда она обязательно придет. А вторая — хочет послать меня из-за дерзости и запретов, которые обязательно придется нарушить. Я для нее одно сплошное «нельзя», с которым хорошим девочкам лучше не связываться.

Между нами ничего не будет просто. Это с Розенбергом было бы именно так: красиво, просто и безвкусно. Но Кудряш ее не цепляет. Иначе все бы давно произошло. Уверен, что и резинки он покупает не в первый раз, но он может носить их хоть до истечения годности.

Потому что она его отшивает. Делала это раньше и сделает снова.

Делаю шаг ближе к ней и на этот раз Юля даже не отшатывается. Замирает, слегка приоткрывая рот. На щеках проступает румянец.

Ее желание такое невинное, такое чистое. Так — она никогда не реагировала на Розенберга и, по сути, я могу спать спокойно. Она может даже уйти к нему, но с ним все равно будет хуже, и она это тоже понимает.