Выгодный риск

Михаил Аркадьевич поднялся в кабинет и был вынужден подкрепить иссякнувшие силы из неиссякаемой бутылки коньяка, что хранилась у него в столе для всякой надобности. Когда силы восстановились, он вызвал Актаева, как раз вернувшегося с филерского наблюдения. Заслушивая доклад, Эфенбах подумал, что не зря поставил наблюдение. Неправильно ведете себя, господин коммерсант страхового общества. Темнит и мутит. Но самому разбираться в этой загадке не хотелось.

– А где Пушкин наш раздражайший? – спросил он."

"– Только появился, в приемном с Лелюхиным беседует, – ответил Актаев.

– А подай-ка сюда этого Пушкина на блюде голубом…

Чиновник сыска вошел с таким видом, будто ему совершенно безразлично, зачем вызвали.

– Ну, сокол мой, явился, не завалился, – выказал добродушие Эфенбах. – Так, что думаешь о чем?

Вопрос столь обширного и глубоко философского смысла в устах Михаила Аркадьевича мог иметь только одно практическое значение.

– Человек не тот, за кого себя выдает, – ответил Пушкин, понимая, что Эфенбаха интересует вовсе не обер-полицмейстер, а француз.

– Вот оно куда… И я же погляжу, оно не туда… А от чего?

Давно зная своего начальника, Пушкин умел понимать его не во всем ясный язык. Если не сказать, чрезвычайно загадочный. Не хуже языка дикарей с острова Борнео, которые общаются между собой свистом.

– Делает вид, что не понимает по-русски, хотя понимает неплохо, – сказал он.

Эфенбах заинтересовался:

– Оно это откуда?

– Француз невольно среагировал на оскорбительную фразу обер-полицмейстера…

– А я-то погляжу, куда оно… Да только ли?

– У него плечи развиты, как у атлета. Тот, кто занимается бумажной работой, вряд ли будет держать себя в такой форме…

– Ну-ну… Наконец?

– Под пиджаком носит револьверную кобуру…

– Да как же он намастрючил! – выразился Михаил Аркадьевич, что подразумевало такую гамму смыслов, что охватить их целиком затруднительно.

– Модель револьвера сказать не могу, – ответил Пушкин, выбрав самый простой.

Обдумав важные сведения, Эфенбах понял, что за французом нужен глаз да глаз. Хорошо, хоть до утра из гостиницы не денется, раз Актаев в этом уверен.

– А сам-то как?

Пушкину оставалось проявить не столь уж сложные чудеса догадливости.

– Дело вдовы Ферапонтовой оказалось довольно тривиальным, – сказал он. – Сегодня утром ее нашли мертвой под собственной лестницей.

– От ведь, не знаешь, где рубль найдешь, а где тебя закопают…

– Смерть хотели представить несчастным случаем. Пристав Носков почти оформил.

– И куда его?

– В шее вдовы обнаружена булавка, – продолжил Пушкин, не уточняя, кто именно обнаружил.

– Вот ты какой, сизый ворон! – выразил интерес Эфенбах.