Запретные воспоминания

Константин, или, как его звали в художественных кругах, Корень, человеком был мирным, да к тому же глубоко погруженным в мир искусства, который, как знал Радецкий, не мог быть совмещен с никаким насилием. Да и деньги в прямом смысле слова Корнилова не интересовали. Работы свои, очень самобытные, он, конечно, продавал, но мог и подарить в каком-то случайном порыве и без какого-либо намека на корысть.

Бизнес-процессами, связанными с продажей картин, рулила его жена, то ли третья, то ли четвертая по счету, Радецкий не помнил. Сама она, будучи писательницей и литературным критиком, тоже была не очень прагматична и ухватиста, но ее умение держать под контролем приступы необузданной щедрости мужа все-таки позволяло им не голодать и обеспечивало приемлемый уровень жизни.

Не мог Костя Корнилов убить ради денег, какими бы большими они ни были. И ради того, чтобы отомстить за обманутого отца, тоже не мог, потому что был крайне незлобив по натуре, принимая философски течение жизни и любые ее негативные проявления. Именно поэтому Радецкий шел к нему вопреки запрету Зимина. Корень мог что-то знать, и если к убийству был причастен кто-то из сотрудников больницы, то Радецкий предпочитал услышать про это первым."

"Впрочем, эта надежда растаяла сразу, как только он переступил порог палаты, где лежал Корнилов. На стоящем у окна стуле с удобством расположился следователь Зимин, деловито заполняющий разложенные на подоконнике бумаги.

– Здравствуйте, Владимир Николаевич, – сказал он. – И почему я не удивлен увидеть вас здесь в столь ранний час?

– Были уверены, что я приду?

– Убежден. И именно поэтому явился на полчаса раньше вас, хотя мой ранний подъем и не вызвал особого восторга у моей жены и тещи. У дочери очередные зубы режутся, так что ночью практически никто не спал.

– То есть вы уже успели поговорить? Костя, привет.

Корнилов был одним из немногих малознакомых людей, к которым Радецкий обращался на «ты» и по имени, просто так его звали все. Несмотря на то что был он примерно ровесником пятидесятичетырехлетнего Радецкого, он так и остался для всех Костей.

– Привет, док, – приветствовал тот Радецкого в ответ. – Поговорили, да. Только я так товарищу следаку и сказал, что вообще не при делах. Док, ты-то мне веришь, я надеюсь?

– Пожалуй, верю, – сознался Радецкий. – Но, Костя, ты же можешь что-то знать. Ну, о тех событиях двадцатилетней давности.

– О тех событиях-то конечно. Я, правда, тогда в Москве обитал. С первой своей женой. Она у меня дочерью генерала была, но к искусству тянулась всей душой. Мы с ней у ее родителей жили, в пятикомнатной квартире на Арбате. Представляешь, док?

Радецкий представлял, но сейчас эта часть корниловских воспоминаний была ему совсем неинтересна.