Дни нашей жизни

Ваня при слове «море» разве что на голову от радости не вставал, а я ощущал лишь предчувствие каких-то противных неудобств, как когда не хочется чего-то делать, но ты знаешь, что все равно придется, и тебя тошнит от этого уже заранее.

Одно из главных доказательств моего безразличия к путешествиям: мне нечего о них рассказать. После, когда бабушка спрашивала меня, как я провел время, я обычно односложно отвечал:

– Багамы? На Багамах я кормил свиней.

А про Канаду мне вообще сказать было нечего: я почти не выходил из отеля. Разве что посматривал в окно на многоэтажки и прикидывал, с какой из них можно будет удачно покончить с собой, когда мы туда переедем.

Лев, глядя на мое апатичное безволие, с сомнением спрашивал:

– Ты пьешь таблетки?

– Конечно, – кивал я и каждый вечер нарочито громко шуршал таблеточными блистерами, делая вид, что пью лекарство.

А дальше по старой схеме: сплевывал таблетки в слив раковины.

Об Англии я мог бы рассказать больше, но бабушке такое лучше было не знать. Брайтон запомнился мне тоже всего одним днем, зато каким: я впервые побывал на ЛГБТ-прайде. И если то, что Слава осыплет себя блестками и раскрасится шестицветной радугой, было ожидаемо, то от Льва такого поведения я никак не ждал.

Я вообще-то думал, что он и на такое событие наденет какую-нибудь белую рубашку, однако за границей он позволял себе более разнообразную одежду, словно в России всех заставляли одеваться сугубо строго. Ваня же, которому так ничего толком и не объяснили, воспринял все события очень спокойно. Он спросил, что это за «прайд» такой, а Слава ответил, что там будут музыка, радостные люди и все разукрашено радугой, и Ваня сказал:

– Тогда я пойду!

И потом скакал вокруг Славы, выпрашивая:

– Нарисуй мне тут радугу! А можно мне волосы покрасить? Я тоже хочу такой флаг!

Я наблюдал за этим, сидя на диване в своих черных джинсах, черных кедах и черной толстовке.

Лев уточнил, помню ли я, что это не похороны, и после моего сдержанного «да» просто кивнул.

Думаю, я комично смотрелся рядом с ними, когда мы шли в центр города. Несколько раз родители сказали, что я могу не идти, если не хочу, а я вроде и не хотел, но все равно шел. Сам не знаю почему. Мысленно я объяснял себе это желанием поддержать отцов, но вряд ли мой траурный вид их бодрил.

В центре громко играла музыка из мощных динамиков, она оглушала и делала всех вокруг немыми. Люди толпой стояли вдоль дороги, неровным заборчиком, и чему-то радовались. Подходя, я видел, как по дороге едет разноцветный автобус, а с его крыши машут загорелые и хорошо сложенные парни и девушки («Как стадо мустангов», – подумал я, глядя на них), и, пока гремела музыка, они белозубо и открыто улыбались зрителям, размахивая радужными флажками.