Дни нашей жизни

Она смотрит равнодушно. И она всегда так на меня смотрела.

– Не сердись, – тихо сказал я. – Я и правда дурак.

– Ненавижу дураков, – прошептала Лена. – Ненавижу.

Ей, наверное, очень хотелось меня ударить. И я сказал:

– Можешь ударить. Если хочешь.

Но она только бросила на меня взгляд, будто прощальный, вытерла рукавом слезы с глаз и развернулась. Она уходила.

Я посмотрел вдаль, где на другом берегу озера виднелись жилые многоэтажки. Представил, что, если бы у меня был автомат, я бы выстрелил в каждое окно. Чтобы все люди проснулись в панике, решив, что это война, и кинулись спасать документы, деньги, детей, любовников, собак, драгоценности.

И чтобы кто-то понял, что им спасать нечего. Некуда кидаться. И когда они поймут, что это не война, им придется всю жизнь прожить, понимая, что спасать им нечего.

И так мне стало зло и радостно от этого.

А возвращаясь к костру, я вдруг зарыдал. Совсем как в раннем детстве, когда ничего от слез не видишь. Я понял, что жил в какой-то сказке, где все видел так, как мне хотелось. Выдумал себе какую-то любовь. Хотя никто меня не любил. Никто. Захотели – использовали, надоело – перестали.

Я не смог успокоиться, даже когда дошел до своего отряда. Сел чуть поодаль и заревел. Заметив это, вожатая стала меня утешать и задавать вопросы. Даже спросила:

– Мики, у тебя что, кто-то умер?

А я подумал: «Да. Это я. Я умер».

In vino veritas

Утром я проснулся потерянный, уставший, с опухшими от слез глазами. Совсем другой, не вчерашний. И, умываясь, копался дольше всех, будто пытался отмыться от вчерашнего дня.

Когда я проходил через толпу ребят из своего отряда, то почувствовал, как за руку меня схватила Лена.

Она попыталась подозвать меня к себе, но я показал ей средний палец и одними губами ответил: «Иди на хуй».

В столовую я шел позади всех, очень медленно. Подвернулся местный кот – я отпнул его от себя. Он противно вскрикнул, а я злорадно улыбнулся.

Ближе к обеду я понял, что оставаться там не могу. Не мог я больше видеть ее лицо.

Позвонил родителям и попросил, чтобы меня забрали. Слава долго пытался выяснить, что случилось, потом заметил, что до конца смены всего пять дней. Я разозлился:

– Скажи спасибо, что я звоню и прошу меня забрать, а не сам бегу.

Думаешь, я не могу отсюда уйти? Могу, но тогда нашу семью окончательно объявят неблагополучной и возьмут на контроль, будешь каждый день общаться с органами опеки и участковым. Так что лучше не доводите.

И бросил трубку."

"Вожатым я сказал, что родители скоро за мной приедут, и начал собирать вещи. Тут ко мне и пристал Ярик.

– Ты что, домой? – спросил он испуганно.

– Как видишь, – буркнул я.

– Почему?

– Тебе какое дело?

Он стушевался, потому что такие ответы раньше мне были не свойственны.