Герцог и я

Ей захотелось подойти поближе к нему и стереть, содрать невозмутимое выражение с его лица.

— Да, я хочу этого, — сказала она, повышая голос. — Потому что чувствую себя… — Она не смогла закончить фразу, ей сдавило горло.

Саймон проговорил, подождав, пока она справится с волнением:

— Сожалею, если ты считаешь себя обиженной… преданной. Но ведь я не хотел… старался избежать бракосочетания.

— Очень легкое оправдание для всего, — сказала она с горечью.

Тон, которым он ответил, показался ей оскорбительно назидательным:

— Могу лишь повторить, что собирался оставаться всю жизнь холостяком.

— Это не те слова, Саймон!

— Это именно те слова!"

"Он скинул ноги со стола, кресло опустилось со стуком на все четыре ножки. Дафна вздрогнула, щеки ее слегка побледнели.

— Как ты думаешь, — продолжал он, — отчего я так упорно избегал брака? Первопричину ты уже знаешь. Но, кроме того, не хотел… не мог позволить себе жениться и потом… потом лишить свою жену возможности иметь детей.

— Ты думал не о будущей жене, — сказала Дафна. — Ты думал только о себе самом.

— Возможно, — согласился он. — Но когда моей вероятной женой должна была стать ты, все для меня изменилось.

— По всей видимости, нет. Он пожал плечами.

— Ты не права. И сама знаешь это. Я никогда не хотел обмануть… причинить боль… в чем-то задеть тебя… был до конца искренен.

— Ты причиняешь мне боль сейчас, — тихо сказала она.

Тень сомнений, может быть, угрызений совести промелькнула на его лице, но их сменило твердое решительное выражение.

— Если помнишь, Дафна, — сказал он, — я не соглашался сделать тебе предложение, даже когда твой брат так категорически, если не сказать больше, настаивал.

Дафна ничего не возразила. Она знала — они оба знали, — что на той лужайке, где должна была состояться дуэль, он мог бы остаться лежать. Мертвый. И что бы ни думала она о нем сейчас, как бы ни осуждала, даже, быть может, презирала за испепеляющую ненависть, от которой он не может и не хочет избавиться, она хорошо знала: Саймон никогда — при тех обстоятельствах — не поднял бы пистолет против ее брата.

А Энтони, оскорбленный до глубины души за сестру, никуда бы не целился, кроме как прямо в сердце Саймона.

— Я сделал это… — снова заговорил Саймон. — Решился умереть, так как знал, что не смогу стать для тебя хорошим мужем. Отцом твоих детей. Ведь я не раз слышал от тебя… ты не скрывала… что хочешь иметь детей, за что, естественно, я не смел тебя порицать. Особенно когда узнал твою семью…

— Ты тоже можешь иметь семью, Саймон.