Измену не прощают

Она с утра до вечера варила борщ и смотрела сериалы. Ну неинтересно мужчине с такой женщиной! Женщина должна быть личностью, у нее должны быть какие-то интересы, она должна развиваться. А когда женщина не развивается, мужчина теряет к ней интерес. Вот и все.

Упираю руки в бока.

— Мне показалось, или ты оправдываешь своего отца?

— Да никого я не оправдываю. Я просто рассказываю тебе, как было.

— А ты думаешь, вылизывать каждый угол — это легко? Ты думаешь, обстирывать мужа и сына-подростка — это легко? Ты думаешь, стоять у плиты — это легко? Это такая же работа, как в офисе или на заводе! Если не тяжелее.

— Опять же, ее об этом никто не просил. Она могла пойти учиться, куда-то устроиться, но не хотела. Ей нравилось сидеть дома. У мамы не было амбиций чего-то достичь. При этом у нее всегда была причина, почему она не может работать. То я маленький и часто болею, то я пошел в школу и меня надо забирать и проверять уроки, то нет нормальной работы, то везде мало платят… А еще у нее была депрессия, и она говорила, что не может работать из-за депрессии. Хотя, по-моему, у нее была депрессия от безделья. Короче, она никогда не хотела работать и развиваться. Ну знаешь, есть такая категория женщин, которые считают, что работать должен только муж, а они не должны. Вот это моя мама. Только к таким женщинам мужчина рано или поздно теряет интерес.

Стас заканчивает тираду и переводит дыхание."

"— То есть, если я уволюсь и стану домохозяйкой, ты потеряешь ко мне интерес и станешь изменять? Я верно поняла?

Громко смеется, хотя не понимаю, что смешного в моих словах.

— Ты никогда не станешь домохозяйкой. Ты другого склада. Ты даже в декрет не пошла, когда родила Веронику. К слову, моя мама уволилась сразу, как только узнала, что беременна мной. Даже не стала дожидаться декрета.

— Значит, она все-таки работала?

— Секретарем на кафедре в своем институте, который так и не закончила. Это единственная запись в ее трудовой книжке.

— У тебя нет ни капли жалости к родной матери, — бросаю обвинительно. — Ты на стороне отца, который всю жизнь ей изменял.

— Это не так. Я ни на чьей стороне. Просто терпеть измены отца было ее собственным выбором. Она могла с ним развестись, но не захотела.

— Чтобы ты рос в полной семье!

— Еще раз: я ее об этом не просил.

Наш спор бессмыслен. Стас будет защищать отца-изменщика. Как у него вообще язык поворачивается говорить что-то в оправдание человека, который последовательно унижал свою жену? Мне противно находиться со Стасом в одном помещении. Моя обида на него снова становится на первое место.

— Тебе пора, — сухо говорю и отворачиваюсь.

Я хочу, чтобы Стас ушел. Не хочу его видеть, не хочу разговаривать с ним.

Но вместо того, чтобы пойти к двери, он направляется ко мне.