Моя по умолчанию

Ты права. Вот неспроста дед пугает меня геенной огненной. Так и говорит – мол, будешь ты, Георгий, после смерти лизать в аду сковородки, – ухмыляется он и тут же становится серьезным. – Впрочем, теперь у него появилась надежда.

– На что?

– На то, что такая святая женщина, как ты, спасет меня от этой незавидной участи.

Несмотря на то, что наш диалог носит скорее шутливый характер, в глазах Астахова нет никакого веселья. Их затопила нежность, которая ощущается как нечто теплое, живое и дышащее. Простирающееся между нами. Горло перехватывает спазм. Это почти невыносимо. Я откашливаюсь:

– Думаю, он тебе это озвучил до того, как выслушал мою исповедь, – с трудом выдавливаю шутку в ответ. Астахов откидывает голову и смеется. А после накрывает мой затылок ладонью и, прижавшись лбом к моему, шепчет как будто даже с отчаянием:

– Господи, женщина… Ты хотя бы понимаешь, как я тебя люблю?

– Очень хорошо представляю. Потому что чувствую к тебе то же самое.

– Это лучшее, что ты могла придумать в этой ситуации. Не то бы…

– Да-да, – закатываю глаза. – Я знаю.

– А я – нет. Не знаю, как бы жил без тебя.

– Для самого неромантичного человека из всех, что я знаю, ты удивительно складно говоришь.

Астахов молча обнимает меня за плечи, с силой прижимает к себе, и некоторое время мы стоим, наблюдая за гостями, любезно принявшими приглашение на свадебный банкет. В храме же… в храме были только самые-самые близкие. Наши дети, Святослав Алексеевич с Галкой, Макс с Нютой, которые всю церемонию держали на вытянутых руках короны у нас над головами, и… все.

– Похоже, у отца с твоей Галиной все серьезно.

– А тебя это удивляет?

– Еще как. Ей сколько?

– Сорок четыре. Как и тебе.

– Вот именно. Сорок четыре! Ужасно много, обычно батя встречается с вчерашними школьницами.

– Может быть, он, наконец, остепенился.

– Каких только в мире ни бывает чудес. – Георгий качает головой, но я не вижу в нем и сотой доли того презрения и демонстративного равнодушия, которым тот щедро одаривал отца еще совсем недавно. Возможно, он нашел в себе силы простить? А если так, интересно, что его к этому подтолкнуло?

– И с каких это пор сорок четыре – это «ужасно много»?

– С тех самых. Жизнь все быстрей идет. Не успеешь оглянуться и…

– Сорок пять? – смеюсь неприкрыто, счастливая просто до безобразия.

– Пустозвонка, – беззлобно выдыхает Астахов и целует меня в макушку. – Я к тому, что, наверное, надо как-то ускоряться. Если мы хотим…

– Чего?

– Родить еще кого-нибудь.

– Серьезно? – закусываю губу. Сердце трепыхается в груди пойманной птицей.

– Ты же сама говорила, что с возрастом биологический материал эм… ну, все хуже.

– Это когда такое было?

– Когда-когда! Когда мы впервые встретились в ресторане. Ты меня прямо обвинила в том, что я стар и не вышел рожей.