Курсант: Назад в СССР 14

Вместо этого нагнулся резко, сделал вид, что поднимаю камень с земли. В руке — ничего, но собака отшатнулась, рыкнула и замерла. Собаки чуют: если не боишься — ты опаснее, чем кажешься. Да и жест с камнем им знаком. Я смотрел ей в глаза, пока она не отошла к сараю, рыча и скалясь, но на меня кинуться всё же не решаясь.

Молодец, умница. Не хотелось стрелять в такую черную бестию. Редкая масть, без единого светлого пятнышка, будто демон, а не пёс.

Дверь скрипнула. За ней показалась старуха. Та самая: в платке, в вязаной кофте до колен с огромными карманами. Лицо — как сморщенное яблоко, но глаза — пытливые, живые. И сейчас недобрые.

— Ну, здравствуй, провидица, — сказал я. — Извини за поздний визит. Помнишь меня?

— Первый раз вижу, — проскрипела она. — Если приворот — то в пятницу приходи. Если от сглаза заговор — завтра к вечеру узнай, когда время свободное у меня найдется. А сейчас я спать.

— Погоди, Марфа Петровна, — я подставил ногу и не дал двери захлопнуться. — Я же вижу, ты меня узнала. Привороты мне не нужны. Дело серьёзней. Срочное.

— А что, срочные дела теперь по ночам решают? — пробурчала она. — Народ с ума сошёл.

Я вытащил удостоверение. Блеснул гербом."

"— Я не народ. Я охраняю народ.

Она прищурилась:

— Без очков всё равно не вижу. Откуда мне знать, что ты не вор?

— Не зря же ты ко мне подходила. Тогда, на крыльце гостиницы. Кто подослал? Мещерский? Зачем? Чтоб я испугался и уехал?

— Не знаю, о чём ты, касатик, — пожала та плечами. — Я здесь живу, народ лечу. У кого скот дохнет, у кого ребёночек в животе не заводится. Кто, только шёпотом, просит вернуть любимого, кто хочет, чтоб муж меньше пил. На дому людей и принимаю, никуда не хожу, а ты иди, не мели чушь…

Я иронично хмыкнул:

— Придется все же тебе со мной поговорить, Марфа Петровна, не обессудь. Или здесь, или в отделении по повестке, сама решай.

Она фыркнула, отступила внутрь:

— Ладно… Входи, коли уж пришёл.

И я вошёл. Изба Марфы Петровны встретила меня тяжёлым воздухом, настоянным на сушёных травах, пыли и чём-то терпком и пряном, будто старинный сундук с лекарствами раскрыли посреди таёжной чащи. Половицы под ногами прогибались с приглушённым скрипом. Стены были увешаны связками сухой мяты, зверобоя, багульника и каких-то тёмных корней, больше похожих на кулачки чертят. Над дверью — распятая шкурка то ли хорька, то ли огромной крысы, в углу — чучело ворона, чёрное как деготь. Глаза у него — искусственные белые бусины, в которых тускло отражался свет. Точнее, не свет — отсвет. Бабка не включала электричества. Она, поджав губы, и теперь зажгла несколько свечей — и тотчас тени на стенах зашевелились.

— Ну вот… — пробормотала она, — теперь можно и беседу вести.

— А что, при свечах лучше видно будущее? — усмехнулся я.

— При свете лампы человек врёт.