Моя (не) на одну ночь. Бесконтрактная любовь (СИ)

Нет, если ты там в клинике захочешь наблюдаться…

— Не захочу, — решительно сказала Оля, — куда же я без тебя, Анфис?

— Так, ну то, что надо ограничить контакты со своим пандорцем, думаю, ты сама прекрасно знаешь. Кровь приливает к тазу, матка может быть в тонусе, так что пускай терпит, — Траханкова явно вошла в раж. — И ты терпи. Тут всего месяц ждать. Не рискуй, слишком долго мы ждали эту ляльку.

Оля только поспешно кивала, продолжая вытирать щеки. Слезы все текли и текли, не прекращаясь. Она попрощалась с Анфиской и улеглась на кровать, свернувшись клубком. Долго не решалась, а потом все-таки положила руку на живот. Несмело погладила.

— Ты там есть? — позвала тихонько. — Правда есть?

Можно было позвонить Данке, сестренка бы порадовалась. Можно было написать подругам, они тоже за нее переживали. Но сейчас в мире был один единственный человек, с которым Оле хотелось бы поделиться. С остальными потом. Она потом всем все расскажет.

Протянула руку и взяла с тумбочки фотографию. На экран телефона вывела фото Аверина в домашних штанах и футболке. Он сидел за барной стойкой на своей кухне с чашкой кофе и говорил по телефону, а она его фотографировала.

Так и уснула, прижав к груди телефон и фотографию, а во сне увидела большую сверкающую чешуей на солнце рыбу.

— Видишь, мне рыба снится, — сказала Аверину, лежащему рядом на шезлонге, — это к беременности.

Костя повернулся, открыл один глаз и лениво сказал:

— Милая, если сон вещий, то он обычно снится до того, как ты узнаешь, что он предсказывал. Так что успокойся, это просто рыба. Возможно, она снится к встрече.

На следующий день, придя в клинику, Оля узнала, что Давида выпустили из тюрьмы за отсутствием состава преступления.

Глава 30

Ольга шла по длинному коридору клиники и даже приблизительно не могла себе представить разговор с Давидом.

Костя настаивал, что сам с ним поговорит, и вполне возможно, так оно и произошло. Но Оля считала, что Давид заслуживает объяснения.

Нет, она по-прежнему не чувствовала перед ним вины, особенно сейчас, когда у нее появилась своя тайна. Крошечная, невидимая, но такая дорогая, что слезы выступали каждый раз, стоило Оле о ней подумать. О нем. О ребенке.

Она не подозревала, что настолько сойдет с ума. Хотелось все время держать ладонь на животе, как будто так можно было что-то уловить — дыхание или сердцебиение.

Странно, Оля хорошо помнила Данкину беременность. Они все вместе переживали, но сейчас то, что происходило с ней, казалось уникальным. Исключительным. Необъяснимым. Чего ни с кем никогда не случалось. А случилось впервые и только с ней.

И Ольге казалось, достаточно только сказать Данилевскому: «Давид, прости, я беременна», — и все встанет на свои места. Больше не понадобятся ни слова, ни объяснения.