Не ты

Приходится расширяться, набирать новых, незнакомых людей, которых он, вполне возможно, никогда не увидит…

Видимо, совсем мужика скрутило, потому как отключился — даже того не заметив. В себя пришел — как из морских глубин вынырнул — мокрый весь, с колотящимся сердцем, под оглушительный звон дверного звонка. Что за черт?

Мура уже забеспокоилась, когда Самохин, наконец, ей открыл. О-о-о! Да тут совсем дело плохо. Стоит, одной рукой за косяк держится, а самого шатает, как пьяного, и лицо все в испарине, и совсем не по-деловому голая грудь. Маша отвела взгляд от мелких прозрачных капелек и, не глядя на генерального, сунула ему под нос скрепленную крокодильчиком пачку бумаг, которые Дмитрий Николаевич совсем не торопился забрать.

— Маша? — удивленно спросил вместо этого. Будто бы или вовсе ее не ждал, или ждал, но кого-то другого.

— Вот… вы смету просили. Я привезла.

— Заходи…

— Зачем?

Ответа не последовало. Неуверенно передернув плечами, Маша вошла в квартиру. Даже как-то странно, что он живет в таком простом, без всякого намека на элитность, доме. Внутри — хороший современный ремонт, но могло быть и лучше, учитывая доходы Самохина. Мрамор, там, и лепнина всякая. Маша фыркнула, представив Дмитрия Николаевича в таком помпезном интерьере, и решила, что лучше уж так, как есть. Ему идет, кстати. У разобранного синего дивана силы генерального покинули окончательно. Тяжело привалившись к стене, он едва устоял на ногах.

— Дмитрий Николаевич, вам врача надо!

— Тише, Мурушкина! Не трещи…

— Так, вам же плохо совсем!

— Горло болит — невелика беда…

— Горло? Дайте-ка я гляну… Ну, что вы смотрите? Рот открывайте!

От этой всей трескотни боль лишь только усиливалась, ему бы помолчать, но все же не удержался:

— А в тебе, что, пропадет великий ухо-горло-нос?

Мура стушевалась. Весь ее запал, вызванный беспокойством о здоровье любимого начальника, вмиг погас. И снова накатила неловкость:

— Нет… просто я в детстве часто ангиной болела. Могу отличить. И как лечить знаю.

В принципе, Дмитрию было уже все равно. Температура фигачила — тут сомневаться не приходилось, и если сначала ему было жарко, то нынче — знобило. Рот он послушно открыл. Маша подсветила себе фонариком от телефона и сокрушенно покачала головой:

— Дело плохо.

— Я, что, умру?

— Даже не надейтесь. Это было бы слишком просто. А так… придется немного помучиться. И, конечно, постельный режим. У вас есть, кому за вами ухаживать? — спросила без всякой задней мысли, потому что ему действительно сейчас требовался уход.

— Разберемся… — буркнул Самохин, заваливаясь на диван.

— Дмитрий Николаевич, может, врача?

— Никаких скорых, Мурушкина. Так и знай.