Непорочная для Мерзавца

Такая же, блядь, ледяная? Она что, фригидная?

— Что такое, Эл? — Кира медленно и ядовито растягивает губы в улыбку, от которой моя потребность поставить ее на колени и просто грубо оттрахать, становится совершенно, невыносимо болезненной. — Ну, давай.

Она чуть-чуть щурится, и под светлыми ресницами зелень глаз просто, на хрен, вышибает из меня мозги. И я впервые в жизни чувствую себя беспомощным, словно мне подарили куклу без инструкции к использованию, и что бы я с ней не делал — она все равно не заведется, не откроет рот и не станет податливой и на все согласной малышкой.

И в том, как она вдруг разводит ноги в стороны, нет ни капли желания. Я поимел столько женщин, что научился чувствовать их желание по одному взгляду, а Кира — даже если это со всего размаху лупи по моему самолюбию — совершенно меня не хочет.

— Как ты там любишь говоришь? — Кира тянется к моим губам, и у меня мурашки бегут по коже, так хочется швырнуть ее в проклятую воду. — У меня на тебя не встает.

— Захлопни свой поганый рот, Кира, — цежу я буквально по звукам, словно жадный ростовщик.

И все-таки вижу слезы в ее глазах, от которых взгляд покрывается мутным туманом.

Она будто здесь и не здесь, словно я держу в руках лягушачью кожу, из которой только что вылетел дракон, и мне ни хрена не смешно от такой трансформации.

— Ты просто боишься меня, — с каким-то безумием шепчет Кира, но ее слова пропитаны колким, словно стеклянные сколы, ядом злости. — Надо же, кто-то вдруг дал отпор великому Габриэлю. Ну так давай поднимем ставки.

Она тяжело дышит, грудь часто поднимается и опускается, и когда Кира приоткрывает рот, чтобы судорожно смочить языком губы, я какого-то хера вздыхаю, и все-таки убираю ладонь. Нужно срочно вымыть руки с мылом, вычистить термоядерным средством, чтобы даже под кожей не сохранилось ни капли ее запаха.

Но Кире уже все равно: мы уже так близко, что почти прикасаемся друг к другу носами.

— Хочешь трахаться, Кира? — взрываюсь я, потому что оглушение спадает одновременно с ее всхлипом, в которой столько животной потребности, что самец во мне просто не может игнорировать очевидный призыв.

— Хочу, чтобы ты исчез из моей жизни, — твердо бросает она и вдруг обнимает меня за шею, словно ядовитый плющ.

— Прекрати, блядь, корчить из себя куртизанку, — каким-то совершенно задушенным голосом, хриплю я. У меня на глотке и правда будто сотня скрюченных пальцев, и каждый жмет на болевые точки, о существовании которых я раньше даже не догадывался.

— Я не куртизанка, Эл, я шлюха, — смеется Кира. — И ты, холеный золотой мальчик, бесишься, что эта шлюха тебе не дала.

Я понимаю, что она собирается поцеловать меня своими бледными губами и крепко, до противного зуда, сжимаю рот.