Охотницы за привидениями

Говорят, от Сталина именное оружие получил, но это врут скорее всего, но крови на нем, что воды в озере. Зверюга… Никого не жалел, ни баб, ни ребятишек. Руки, ноги свяжут – и в прорубь. Развлекались так. Да видно, черти мучили, пил неумеренно и загнулся от белой горячки. Сказали, сердце слабое. Когда памятник ставили, один из местных партийцев так и сказал: «Надорвал сердце, дорогой товарищ, радея за наше светлое будущее». Кругом враги виделись, хотел быть святей святого, да родословная-то подкачала, сам-то был не пролетарских кровей, поневоле начнешь выслуживаться.

Дед тут первым человеком был, но до раскулачивания не дожил, а сынок быстро сообразил, куда ветер дует, и сразу подался в пролетарии. Вот так. Говорят, любил сам допрашивать – коли в доме ночью свет горит, значит, лютует, уж как кого к нему отправят, считай, не свидимся.

– А Лев Николаевич говорил, что отец его здесь строительством железной дороги занимался.

– И «железку» на костях построили, а как же? Тоже он. Ладно, девоньки, вы на меня внимания не обращайте, дело-то, конечно, старое и нехристь этот сдох давно, так что и поминать его вроде грех, только он весь наш род извел, остались Олимпиада да мама моя, две сестры, а в семье двенадцать душ было.

Всех, как косой, выкосили, дядек, теток. Я совсем маленькой была, а помню, как он маме-то сапогом в лицо… Вот злоба-то во мне и плещется на весь их род.

– Как же так? – растерялась я. – Вы говорите, отец Льва Николаевича всю вашу родню извел, а Олимпиада Назаровна у него работает.

– Так это из-за Лидочки, из-за Левкиной матери. Щелгунов ее привез откуда-то, должно быть, тоже из репрессированных… Совсем девчушка, лет семнадцать ей и было.

А красавица, не рассказать. Я ее один раз видела. Он ее в этом доме держал, никуда не выпуская, точно в тюрьме. А Олимпиаду взял в услужение. Они и подружились, как сестры были. Лидочка двоих ребятишек родила, Левку и Костю, Олимпиада у них нянькой стала, и они ей как свои. Потом Щелгунов Лидочку убил, а Олимпиаде куда деваться, ребятишек-то жалко, так и осталась.

– Подождите, отец Льва Николаевича убил свою жену? – нахмурилась я.

– Да не жена она ему, а арестантка… была. Потом времена сменились, сюда учитель приехал, молодой.

Ну и вышло дело, полюбили они друг друга, а Щелгунов, конечно, узнал и жену застрелил.

– И что? – Женька слушала не дыша, так потрясла ее эта история… Должно быть, все рассказанное нашей собеседницей ничего общего с автобиографией Льва Николаевича не имело.

– Ничего, – горько усмехнулась женщина. – Лиду схоронили, а Щелгунов запил, да и отдал черту душу.

– И что же, его за убийство жены по головке погладили? – не поверила я.

– По головке, может, и не гладили, но дело замяли.