Рожденная под темной звездой

С отчаянным желанием умирающей пчелы ужалить напоследок противника. - Что? Не понравились мои слова? Тебе и в голову не приходило, зверь, что твоя человечка может думать о другом мужике? Не ожидал, да?

Юлиан закрыл глаза и тотчас их распахнул. Черноты в них не было. Лишь кровь.

- Лиза - не ты, - с непоколебимой уверенностью сказал он. - И я тебе не верю. Ни единому твоему жалкому слову.

- Зря, ох, милый, зря. А хочешь, я расскажу...

Договорить Юлиан ей не позволил. Понимал, что если она что-то ещё скажет компрометирующее его Лизу, то он уже не успокоится. Зверь вырвется на свободу. Три столетия он сидел взаперти, успокоенный, не требующий крови. Довольным тем, как живет и питается Юлиан. Ревность же способна отравить всё благие начинания. Вывернуть наизнанку добродетель. Разрушить всё, что строилось с большим трудом.

Ревность - это то, что контролировать нельзя. Её нельзя подавить. Нельзя запретить ей быть. Она вспыхивает алым пламенем, выжигая всё на своем пути. Оставляет голое пепелище.

Юлиан четко понимал: вырвется ревность наружу, и он не сдержит агрессии. Поэтому нельзя было этой твари позволить раскрывать пасть.

- А хочешь, я тебе кое-что покажу? - не то прорычал, не то прошипел мужчина. С каким бы он удовольствием разорвал Сатинскую на части! Вытравил её жалкую душонку из этого бренного мира, отправив туда, где ей самое место - в Преисподнюю. Но пока рано.

- Покажи, - осклабилась Сатинская и скользнула рукой к его ширинке. - Вот это! Давненько я его не видела.

Её цепкие пальцы схватили мошонку Юлиана и ощутимо сжали. Она уже открыла рот, чтобы продолжить говорить гадости, когда перед её лицом возникла рука Юлиана.

- Узнаешь, Елизавета? - её имя прозвучало как нечто омерзительное. Словно оно само по себе уже было отравлено.

Девушка моргнула. Ей не удалось сразу переключить внимание, всё-таки сказывались столетия, проведенные без должного общения. Нахмурилась, подняла голову.

И зашипела разъяренной кошкой. Ей даже удалось вырваться из хватки Джаджена, которую он, стоит заметить, ослабил, и отскочить на несколько шагов.

- Где ты его взял?

Торжество Сатинской длилось недолго. Как и утром.

Тонкими пальцами Юлиан сжимал мужской перстень из черненого серебра, украшенный крупным гранатом. Гранат был размером с перепелиное яйцо, кроваво-красный, почти бордовый.

- Нашёл, - видя растерянное лицо собеседницы, Юлиан начал успокаиваться. Его гнев поутих, отошёл на задний план, уступив место холодному расчету.

Так и должно было быть.

- Врешь, сука!

- Ты снова скатилась до оскорблений? - поддел её Юлиан. Он давал себе время, чтобы окончательно отрезвить разум, очистить его от ненужных мыслей, прогнать прочь ревность, которая черными щупальцами подползла к сердцу.