Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Рассвет. Часть 3

Превращение язычника Чезаре сперва просто в эсператиста, а затем и в святого, с точки зрения Церкви объясняло всё, по сути не объясняя ничего. Полез в подземелья, вернулся, водил армии, побеждал – и вдруг все бросил, принял другое имя и стал во главе ордена. Седьмой и последний из магнусов-зачинателей, он все делал не так, как собратья, прожил чудовищно долго и исчез, оставив заповеди и серебряные звезды, которые не темнеют. Четыре длинных луча, три коротких, но и они не равны, почему? И откуда взялось само число семь? Из банального отрицания абвениатской четверки или же за этим кроется что-то ныне забытое или ведомое лишь избранным? А может, Чезаре тремя короткими лучами защищал четыре главных от якобы единоверцев и защитил.

Адрианова звезда стала одним из символов эсператизма, чтимым, но не главным и даже не обязательным. Семь свечей одинаковы, семь лучей различны, а кто захочет, чтобы твой луч был короче или ниже чужого?

Что святые отцы лучи так меж собой и не разделили, неудивительно, но как вышло, что наследие главы ордена и святого разбежалось по всем Золотым землям, а не осело в сокровищницах избранных? Мэллит получила эсперу от солдата, кто знает, через сколько и какие руки она прошла… Эспера Валентина с давних пор хранилась в семействе Альт-Вельдер, жаль, Придд не догадался сравнить обе звездочки.

Или догадался, но при сравнении ничего странного не заметил, а письмо у него и так вышло длинным.

Щелкнуло – Вальдес захлопнул чернильницу.

– С тетушкой не получилось, – объявил он, – зато я написал Рокэ и теперь иду спать. Меня после писанины в сон клонит, наверное, это от чернил. Ты часом не придумал, куда Адриан девал восьмой луч?

4Фельсенбург не преувеличивал, по крайней мере в отношении интендантских усов.

Столь воинственной роскоши Арно еще не встречал, да и сам обладатель этой красоты не подкачал. Плечистый, осанистый, громогласный фок Неффе сошел бы за фельдмаршала, не сиди напротив сам Бруно, причем дело было не в принце Зильбершванфлоссе как таковом, а в том, как на него взирал генерал-интендант. Такого обожания Савиньяк не встречал с Лаик, где унар Северин смотрел в рот унару Эстебану, но лучше бы виконту вспомнился кто-нибудь другой! Покойный подонок и его пока живой прихвостень как будто вылезли из золоченого соусника и уселись напротив Арно.

Чудом не ругнувшись, виконт отрезал кусочек мяса и мазанул горчицей, разумеется, сладковатой, северной. Стол вообще не блистал ни разнообразием, ни изысками, зато посуда была дворцовой, а беседе и салфеткам позавидовал бы экстерриор: чопорность, вежливость, накрахмаленность и отглаженность. Подгуляла разве что резиденция, но и ей постарались придать соответствующий вид, надо думать, за счет путешествующего в обозе имущества.