Скалка

Вот честно. А Ярослав, он болеет, понимаешь? Я просто ухаживаю за ним и…

— Ты влюбилась? — Даже мама не может так выбить своими вопросами, как папа. И что мне ему ответить? — И где ты только этих Ярославов находишь?

— Па-а-ап! Мне двадцать лет. Я не ребенок. И меня не надо спасать!

— Ты ребенок. Мой ребенок. Обещай, что отучишься и получишь нормальную профессию. И чтобы… Тамара, тебе точно рано заводить своих детей!

В последней фразе слышу мамины нотки, вот как пить дать накрутила его.

— Пап, какие дети?! Мы… Я же говорю, что нет ничего. Просто… так сложилось.

— Как сложилось? Да я по голосу твоему слышу, что сложно все сложилось. — Папа пыхтит в трубку, и я знаю, что он прав. Я ведь и сама не очень понимаю, что дальше. И будет ли это «дальше».

— Привози его к нам домой на Новый год. Если не испугается, конечно. Посмотрю хоть на него. Он тебя любит?

От неожиданного вопроса я вдруг выпаливаю:

— Не знаю! Мы не говорили об этом. Пап, я же сказала, нет…"

"— Если не любит, то какого лешего тебе мозги парит?! Спроси его. Поговори с ним. Если ты не ребенок и за тебя не надо беспокоиться, о себе сама побеспокойся.

Нажимаю на отбой, а в голове продолжают крутиться папины слова. «Поговори с ним…» «Сама о себе побеспокойся…» Как будто я не понимаю, что давно пора прояснить все. Вот сейчас даже жалко, что у меня не было ни с кем нормальных серьезных отношений. Все, что в школе было, да и здесь в универе, не в счет. Может, знала бы, как лучше. И даже посоветоваться не с кем. Раньше бы пошла к Дятловой, но эта история закрыта. Я поставила в ней точку.

В квартире тишина. Настолько тихо, что я сомневаюсь, здесь ли больной. Пока ехала домой, Ярослав звонил, спрашивал, как у меня дела и что я хочу на ужин.

— Ты где? — произношу негромко и прохожу в гостиную. Никого. Странно. Открываю дверь в спальню и замираю.

Он спит, распростершись на кровати по диагонали. Дыхание спокойное, практически неслышное. На лице по-прежнему видна зеленка, но она уже не так заметна, как с утра. Похоже, кое-кто пытался ее оттереть, чего делать, конечно же, категорически нельзя.

Сердце щемит от нежности. Ну какой он гад? Он…

— Я люблю тебя, — тихие слова, почти шепот, но я вздрагиваю от собственного голоса.

Смотрю на Холодова, и меня накрывает легкое разочарование, смешанное с облегчением, — он не проснулся! Дрыхнет себе безмятежно, даже не знает, что одна дурочка с влажными от слез глазами смотрит на него с таким обожанием, что… Хорошо, что он не видит.

Тихонько выхожу из спальни. Помню, утром в ванной оставляла свою домашнюю одежду, да, она там и лежит до сих пор. На автомате переодеваюсь, вся в своих мыслях.