Смертельный рейс

Лешка стоял с непокрытой головой и думал, что сегодня он осиротел так, как, наверное, не мог осиротеть, даже потеряв в детстве родителей. Здесь, в тайге, он остался один, без надежды выжить. И товарища пришлось закопать на скорую руку, и не будет у Сашки торжественных похорон, как у настоящего героя. И некуда будет принести ему цветы. Он понимал, что никто никогда не перезахоронит его на кладбище. Ему самому это место не найти потом никогда. Да и что с ним самим будет?

Пивоваров приложил руку к холодным камням, прощаясь, а потом повесил на шею свой узелок с копченым мясом и двинулся в путь.

Он успел отойти метров на двести и обернулся от странных звуков. Он увидел двух медведей, которые ходили по полянке возле могилы и принюхивались. Потом стали ворошить свежесложенные камни.

Лешке сделалось жутко от мысли, что медведи могут разрыть могилу. Что будет потом, он даже боялся представить. Закрыв лицо руками, он ринулся прочь от самолета, в тайгу. От всего подальше. Сволочи, сволочи! Буду мстить за пережитое, за то, что я вынужден сделать. Убивать буду, на фронт пойду. А не пустят, так убегу. В штрафбат пойду рядовым, чтобы с винтовкой в руках убивать.

И самому сдохнуть. После всего этого только сдохнуть. Как же теперь жить-то с таким грузом на душе?

Граница была уже совсем близко. Казанков и Перегудов шли уверенно и быстро. Сосновский еле успевал за своими проводниками. Или охранниками. А может, и конвоирами. Эти два разных человека удивляли его много дней, пока они шли через тайгу к советско-китайской границе. Примерно одного возраста – около сорока пяти лет, даже похожие внешне, они были очень разными по характеру. Оба убежденные противники социализма, оба боролись, как можно было понять, за возврат к прежнему буржуазному режиму.

Впрочем, форма правления не имела для них большого значения. Главное, чтобы Россия была без большевиков. Макар Казанков во имя своей цели готов был убивать всех направо и налево. Сосновский даже заподозрил в нем склонность к садизму. Макару неважно – кто и какая причина, главное – ненависть, которую возможно реализовать физически.

А вот Андрон Перегудов был другим человеком. О своей ненависти к большевикам он не любил говорить. Он вообще говорил мало, и почти никогда о политике.

Была в нем какая-то затаенная боль или, точнее, тоска. Смог бы он убить? Наверняка. Иначе бы его сюда не послали. И, наверное, убивал кого-то: чекистов, милиционеров. Он тоже был враг, но враг не переполненный злобой, а враг идейный. И если Казанков открыто утверждал, что не верит ни в бога, ни в черта, то Перегудов носил нательный крест и относился к нему очень трепетно. Украдкой молился перед сном и целовал распятие.

Вот этого Сосновский никак не мог понять.