Тот, кто назначен судьбой

Абсолютно резонный вопрос, если учесть, что на дворе восемьдесят четвертый год, Советский Союз в крепком теле и никто не называет детей старинными русскими или иностранными именами, а бытуют сплошные Оли, Тани, Нади, Иры и так далее.

– Вы вообще представляете, как она жить будет с таким именем? – пыталась что-то объяснить ей регистратор.

– Наверное, трудно, – холодно заметила Алевтина и потребовала занести выбранное имя дочери в свидетельство.

Маленький городок, военный гарнизон, практически градообразующий, и всем все известно друг о друге до прозрачности – невозможно сохранить никаких секретов, разве что конспирироваться, как шпионы, и все равно кто-нибудь да увидит, и пойдет молва.

Любовника завести проблема, но умудрялись как-то с этим вопросом – знаете, когда припрет…

Ну а то, что с женой лейтенантика нового не все в порядке, бабонькам общежитским стало известно уже к вечеру. Они и так-то подозревали, что с девкой творится нечто неладное – ребенок надрывается, плачет, а той хоть бы что, может сидеть в общей кухне и книжку читать или ногти пилить. Так они сговорились и вроде как невзначай то одна зайдет к ней в комнату, то другая и как-то уговаривали покормить девочку, помогали перепеленать и успокоить.

А тут уж всем ясно стало – у девки послеродовой психоз. Бывает такая фигня.

Проконсультировались с врачами из роддома, описали странности поведения, получили рекомендации по помощи и как вести себя с такой мамочкой. Ну, и решили полностью взять шефство над Алей, пока не очухается и не примет нормально ребенка. Наладили дежурство, стали контролировать, чтобы она кормила и заботилась о ребенке и не дай бог с ним или собой что не сотворила.

И лишь одна женщина – жена прапорщика Заварзина оказалась самой прозорливой и мудрой среди них и поняла, что никакой психической послеродовой травмы у Алевтины нет и ее пренебрежение и даже равнодушие к ребенку совершенно естественное – она ведет себя так, как чувствует.

Заварзина не стала ничего объяснять другим женщинам, а подловила как-то поздно вечером Алевтину в коридоре, ухватила за руку и быстро завела в постирочную, схватила за горло, чуть придавила, прижала к стене и очень четко, чуть ли не по слогам объяснила:"

"– Я все про тебя знаю, сука, не сомневайся.

И то, что ты ненавидишь своего ребенка и собираешься сбежать, я поняла. Так вот, послушай меня внимательно! Если я узнаю или увижу, что ты как-то вредишь своей дочке, если ты не будешь ее правильно кормить, ухаживать и заботиться о ней, обещаю… Нет-нет, и не надейся: не побью и даже не убью – нет! Я сделаю тебя инвалидом. Да таким, что ты на себя сама руки наложишь – оболью твое милое личико и сиськи кислотой, и станешь страшнее Квазимодо.