Наша навсегда

Сказки на ночь… Нет, этого не помню. Песенки… Поцелуи… Черт… Тоже не помню. Может, и были, когда я совсем крохой была, а потом… Потом Спаситель призывает воздерживаться, потому что тело — это временное. А вот душа — вечное. И надо о спасении души думать, и детей не ласкать, а показывать, что мир вокруг — лишь испытание на пути к вечности.

Боже… Какой жуткий бред.

А ведь когда-то мне это казалось настолько естественным, что даже не задумывалось о том, что есть люди, которые живут по-другому. Ласкают детей, целуют утром друг друга, стараются дотронуться лишний раз до любимого… У меня этого не было всего. И вот теперь я думаю, что своим детям я дам максимум любви. Максимум ласки и нежности. Дети должны расти в любви. Потому что в одном адепты секты правы: мир вокруг — суровое испытание. И надо, чтоб дети знали, что у них всегда есть тихая гавань, куда они смогут вернуться. И выдохнуть. Насколько мне было бы легче, если б мои родители любили меня? Поддерживали?

Какой процент вероятности, что я бы, узнав о предательстве своих парней, сбежала бы на край света, а не вернулась бы к маме плакать и переживать?

И как бы, в этом случае, моя жизнь изменилась?

Не было бы этих пяти лет горького безнадежного одиночества…

Хотя…

В этом случае, и меня бы, такой, какая я сейчас, тоже не было…

— Чего пришла опять? Иди нахрен, к своему папаше, — сухо говорит мама, как-то неожиданно успокаиваясь.

— Мама… Ну что ты говоришь… Отец умер, — говорю я, стараясь вывести ее на диалог. И узнать хоть что-то о своем биологическом отце. Ведь я почти на сто процентов уверена, что тот человек, что лежит сейчас в неухоженной могиле на муниципальном кладбище, мне не родной.

— Ага, как же… Дождешься от этой твари… — мама смотрит в окно, лицо ее, худое, с омертвелой левой стороной, кажется серым, бумажным, ненастоящим каким-то, — живой он. Тогда все его дружки сдохли, а он выжил… Урод. Лучше бы он сдох.

— Мама… — я говорю тихо, аккуратно, словно по минному полю ступаю, — а как его имя?

— Имя? Нахрена тебе его имя? Думаешь, видеть захочет? Не захочет. Он сказал мне, чтоб я тебя убила. Наверно, надо было так сделать… — она все говорит и говорит, а у меня слезы текут по щекам.

Понимаю, что не в себе она, что это — не та женщина, которая всю мою сознательную жизнь рядом была, худо-бедно защищая, оберегая… И, может, все же, любя?

И все равно. Это так больно, слышать, что тебя не хотели. Что ты — просто ошибка, за которую всю жизнь расплачиваются…

— Вася… — открывается дверь палаты, и на мое плечо ложится охраняющая, поддерживающая ладонь. И я не могу отказать себе в маленькой слабости, прислониться к его крепкой груди, поймать эти волны уверенности, жизнестойкости, силы, что окутывают его, — нам пора. Лис уже внизу.

Мы утром разъехались по делам.