Возвращение не гарантируется

Она только с третьего раза попала «в звук», несколько раз сбивалась, забывая слова, да и голос — она сама чувствовала — был не ее: чужой, грубый, лишенный пластичности, словно вместо тонких лайковых перчаток надела рабочие брезентовые рукавицы, в которых не получалось то, что успешно делала раньше. Картонные журавли летели не так плавно и чувственно, как настоящие, — они беспорядочно махали крыльями, проваливались в воздушные ямы, рыскали из стороны в сторону, а главное — их не объединяло то, что должно было объединять: тонкое и нежное чувство…

На миг Джен пожалела, что тут нет шеста, на котором она в полной мере могла бы продемонстрировать свои способности, но тут же устыдилась этой мысли: на самом деле ведь она не стриптизерша, это было временное, вынужденное занятие, с которым навсегда покончено…

Джен несколько раз повторяла попытки оживить журавлей и связать их нитями любви, ей даже казалось, что получалось все лучше и лучше, хотя по лицам слушателей этого сказать было нельзя.

Надо отдать им должное: Илья Васильевич и Вениамин проявили терпение — в коротких перерывах они успокаивали певицу и говорили ободряющие слова.

— Даже Мирей Матье бывала не в голосе, — рокотал бархатный баритон Домбровского. — Или связки подводили, или просто была не в настроении…

— У всех случается, — вторил ему Вениамин. — Вот, помню у Кобзона…

Наконец, Джен спела более или менее удачно, они заулыбались и даже символически похлопали в ладоши.

— Погуляйте пока, Женечка, — сказал Вениамин, показывая в зал, откуда с интересом пялились непризнанные таланты. Их стало меньше, но у Джен все равно возникло неприятное чувство, как будто она в клетке зоопарка и ее разглядывает праздная публика, жующая чипсы и лижущая мороженое.

— Мы послушаем записи, посовещаемся и сделаем выводы. Думаю, все будет хорошо! — закончил Веня, и по его тону Джен поняла, что выводы будут зависеть от Домбровского.

Она вышла из-за стекла, за которым, как оказалось, провела почти два часа, хотя ей казалось, что прошло не больше тридцати минут. Оказалось, что за это время Галка успела свести знакомство с какой-то личностью неопределенного возраста, трудно определяемого, но все же скорей мужского пола, и стопроцентно творческой, о чем можно было судить по длинным нечесаным волосам и яркой одежде: желтая майка, зеленые вельветовые штаны и сланцы на босу ногу.

Все это, несомненно, выдавало в нем раскованную и, безусловно, артистичную натуру. Галка сидела на одном из немногих имевшихся здесь стульев и пила кофе из пластикового стакана; новый знакомый, как и положено хиппи, сидел рядом на полу, рассматривал ее ноги и тоже пил кофе. Ясно было, что и стулом, и бодрящим напитком Галку обеспечил ухажер.