Закон подлости

- Что? Помогать племяннику или делать то, что не доставило мне особых трудностей?

Маша снова остановилась, повернулась к нему, и они замерли, глядя друг на друга.

- Всё, что происходит со мной в последнюю неделю, связано с тобой, - призналась она.

Дима глубокомысленно хмыкнул. Его ладони прошлись по Машиным плечам, пальцы пробежали по воротнику его же пиджака, стянули полы у Маши под подбородком. Она напряглась, вытянулась в струнку, задрав нос к верху. Взгляда Дмитрия избегала. А он тихо спросил:

- Тебя это злит?

- Что ты лезешь…

- Что от меня больше толка, чем от твоего жениха?

- Как ты можешь так говорить? Он же твой племянник.

- И это единственная его черта, которая вызывает мой интерес.

- Ты циник, - обвинила она.

Харламов с готовностью кивнул.

- Отпусти меня, - потребовала она, потому что Дима продолжал держать её за лацканы пиджака, притягивая к себе.

- Ты мне нравишься пьяная. Ты такая… честная. Перестаёшь себя контролировать.

- Предлагаешь меня споить?

Он рассмеялся.

- Предлагаю пользоваться моментом. Скажи мне, я тебе нравлюсь?

Маша глаза на него вытаращила, но не от удивления, а от того, как просто прозвучал его вопрос. И этой простотой жутко её напугал.

- Совсем с ума сошёл?

- Почему? Очень простой вопрос.

Маша решила подловить его и задала тот же вопрос:

- А я тебе нравлюсь?

Дима ответил не сразу, разглядывал её, потом на щёку её подул, сдувая волосы.

- Странно, но да.

- Почему странно? Ах да, я недостойна…

Он наклонился к ней и проговорил на ухо:

- Не люблю женщин, которые страдают по кому-то другому.

Если бы Маша была абсолютно трезва, то не попалась бы в эту ловушку. Наверное. А сейчас, не успев обдумать свой ответ, выдохнула в лёгком возмущении:

- Я ни по кому не собираюсь страдать.

- Да? - весьма заинтересовался Дмитрий Александрович. И порадовался: - Это очень хорошо.

Его пальцы вцепились в пиджак, притянули Машу ближе, и Харламов снова её поцеловал. Не реагировать или не отвечать на его поцелуй было невозможно, и сымитировать растерянность и удивление не получилось бы при всём старании. Потому что она ждала его поцелуя. Они стояли посреди улицы, время приближалось к полуночи и прохожих было мало, а они стояли близко-близко, тихо переговаривались о своём, и Маша очень остро ощущала его близкое присутствие. Когда Харламов разглядывал её, смеющимися глазами, наклонялся к ней, что-то шептал, она чувствовала его, кажется, каждой клеточкой своего тела. Вот только разум боролся, отталкивал, пытался отрезвить, и говорил вполне трезвые и логичные вещи. Но волнение, не суматошное, а понятное, женское волнение, на уровне самого древнего природного инстинкта, к разуму прислушаться не давало. И когда Харламов целовал её, этот инстинкт затапливал и лишал воли.