Бойся меня

Вельдман подсаживается к ней за стол, а дальше все идет по стандартному сценарию: шутки, общие воспоминания, смех… Они едут в отель, как иногда у нее случалось… С тем сальным айтишником Валерой, например.

— Я думала, ты поняла… — шепотом произносит Вика. — Пожалуйста, только не заставляй меня произносить это вслух.

Стихшие звуки оживают, с каждой секундой становясь все громче: от вокала Эллы Фицджеральд, льющегося из настенных колонок, закладывает уши, так же как и от смеха, доносящегося из-за соседних столов. Диафрагму сдавливает подступающей тошнотой, катастрофически не хватает воздуха. Хочется сжать руками голову и долго орать, лишь бы заглушить эту издевательскую какофонию.

«Я не собираюсь слезать с тебя часами, сучка. Подготовь задницу. Сегодня в семь в «Рэдиссоне».

Это было о ней. О ее заднице он писал. К ней мой муж уезжал вечерами, ее запах приносил в наш дом и в нашу кровать. Той, кто стала моим первым и лучшим другом в чужой городе, кому я рассказывала о потерянной девственности, и с кем я каждый год ездила отдыхать. Я никогда не пыталась выяснить, кто была та женщина, с которой мне изменял муж — тогда это казалось неважным. Любимый человек меня предал — какая разница с кем? Он сделал это сам, писал те отвратительные СМС своими руками.

А это она, Вика. Женщина, которая была вхожа в наш дом, свидетельница на нашей свадьбе. Господи… Столько лет она отравляла мой мир фальшью, заставляя верить, что мы подруги...  Смотрела, как я глотала слезы, запивая вином боль предательства и делала вид, что ей больно вместе со мной. Своей ложью она превратила мою жизнь в фарс.

— Мирр, прости меня… Мне было так плохо, ты и представить себе не можешь…Я запуталась… Вельдман умеет забраться в голову… Он заставлял меня верить, что ты не уделяешь ему достаточно времени, и ему одиноко…

Тело постепенно начинает отмирать, и теперь я снова могу посмотреть на Вику.

— И твоя задница решила не дать ему скучать?

— Не надо так, Мирр… — ее лицо жалобно кривится. — Ты не представляешь чего мне стоило…

Жалкая. Какая же она жалкая. Я привыкла оправдывать ее распутство патологической нуждой в новизне и остроте ощущений, но при этом всегда держала в уме, что у Вики есть внутренние тормоза и на подлость она не способна. Убеждала себя, что за минусом ветренности, в душе она хороший человек и верный друг. Десять лет самообмана. Какая же ты наивная идиотка, Мирра.

— Мне совершенно наплевать, каково тебе далось это признание и какие угрызения совести тебя мучили все эти годы, если таковые вообще были, — чеканю я, глядя в лицо той, кто никогда по-настоящему не была мне подругой. — Мне противно все, что с тобой связано, противен твой голос, твои жалкие слезы и твое лживое лицо.