Чужая дочь

Заведующая смотрела сочувственно. Она все понимала. Понимала, что на войне всякое случается! Даже любовь.

А от любви рождаются дети. И какое же счастье, если у этих детей есть родители.

Или хотя бы кто-то один из них…

– Михаил Иванович, вот это было на девочке.

Заведующая протянула ему медный крестик на черном шнурке.

– Я, конечно, его сняла и спрятала. Сами понимаете… Узнаете?

Говоров взял крестик. Шнурок обвился между пальцами.

…Тася, конечно, прятала крест под гимнастеркой. Но когда на минуточку прибегала к Говорову в блиндаж и они падали на его нары, или тайком встречались в медсанбатовской землянке, или просто находили укромное местечко где-нибудь в кустах, крестик метался по ее груди, путался в волосах, обвивался вокруг ласкающих пальцев Говорова. Сам он, хоть и был крещен несмышленышем, свой крест снял и выбросил, когда вступал в пионеры (все его друзья так сделали под плач матерей и вой бабушек), и равнодушно относился к «предметам культа», как это называлось. Но Тасин крестик был как бы частью ее тела, Говоров не мог даже представить Тасю без него!

И вот теперь крестик остался без Таси…

– Да. Узнаю, – кивнул Говоров.

– А это, – заведующая подала ему помятый бумажный треугольник, – это то самое неотправленное письмо. По нему я вас и нашла… Извините, мне пришлось его вскрыть.

Говоров развернул треугольник со своим именем и номером полевой почты. Открылись строчки, написанные ровненьким почерком:

«Здравствуй, любимый мой Мишенька! У нас родилась девочка. Я назвала ее Лилечка. Надеюсь, ты не против…»

Он смотрел на карандашные буквы и словно бы слышал Тасин голос: «Здравствуй, любимый мой Мишенька!»

Раньше, когда он слышал ее голос, его сладкая дрожь брала, он ни о чем не мог думать, кроме ее губ, которые произносили эти слова!

«Здравствуй, любимый мой… любимый мой…»

Говоров свернул письмо:

– Где она?

Печальные, усталые, все понимающие глаза заведующей улыбнулись:

– Идемте.

Старинная усадьба, в которой помещался детский дом, была большой, просторной, но как же тесно там было этому огромному количеству детей, которых осиротила война!

– Кроватей не хватает, – бормотала заведующая на ходу, – дети спят по двое. Матрасы набиваем соломой. Так зиму и пережили. Здесь у нас младшая группа."

"Могла бы и не объяснять. К ногам Говорова непрестанно липла малышня. Все дети, коротко остриженные, исхудавшие, кое-как одетые, казались ему на одно лицо, и голоса их звенели одинаковой надеждой, и твердили они одно и то же:

– Дяденька, ты мой папа? Нет, мой! Мой! Папа, забери меня! Папочка…

Говоров с трудом переводил дыхание.