Чужая дочь

У калитки обернулся и погрозил пальцем:

– Что б ты ни говорил, а ты и есть тот самый… «хороший чекист»!

– Все мы хорошие, – угрюмо ответил Полищук. – До поры до времени!

Говоров закрыл за собой калитку, а майор снова сел в машину.

Черная «Победа» стояла у Дома с лилиями, как бессонный сторожевой пес…

Тася тряслась в холодном коридорчике. Говоров чуть ли не за шкирку втолкнул ее в столовую:

– Ты почему еще здесь? Ты почему вернулась?

– Т-теб-бя жд-ду, – простучали ее зубы.

– Меня ждешь?! – Он в ярости сорвал шляпу, швырнул на вешалку, промахнулся, конечно, и еще больше рассвирепел: – Я же сказал! Я приказал!

У него в горле пересохло от злости на это непослушное, своевольное бабье. Приказал же сидеть в окопе – нет, полезла на передовую!

– Я приказал, чтобы духу вашего не было в этом доме! – шарахнул он кулаком по стене.

– Лиля с Варварой в деревне, не волнуйся, – не попадая зуб на зуб, ответила Тася.

– Но ты-то почему здесь, Тася?! Ты что, не понимаешь, что здесь опасно?!

Только сейчас Говоров заметил, что она плачет. Эх, все лицо залито слезами…

– Ты меня ругай, не ругай… Ну кто я тебе? Я прислуга, меня не тронут… Ну не могла я уехать!

– Таська… – бессильно выдохнул он.

– Миша! – Тася кинулась ему на шею, вцепилась в отвороты пальто: – Миша! Я тебя никуда не отпущу!

Да и он тоже не мог ее отпустить.

Бормотал:

– Таська, Таська!

Зарывался лицом в ворох кудрей, которые почему-то пахли скошенной травой. Как это может быть – чтобы зимой волосы пахли летом?..

А на улице Полищук курил одну папиросу за другой. Поглядывал на окна.

Все окна были темны, только в одном маячил слабый огонечек…

* * *Говоров лежал и вспоминал, как там, на фронте, они с Таськой, бывало, вцеплялись друг в друга и падали в любовь, где только удавалось уголок для приюта этой самой любви найти. Вот и сейчас – рухнули на жесткий неудобный диван, ничего не зная и не видя, кроме утоления мучительной жажды друг в друге, а потом, когда утомились и насытились, прикрылись в нетопленом доме чем попало: покрывалом диванным, одеждой своей… Говоров закутывал больше Тасю – самому было жарко, так жарко… и так блаженно!

– Как же я люблю тебя, Таська! – вздохнул он счастливо. – Кажется, всю жизнь любил. Сто лет… и три месяца!

– Миша, а помнишь, как ты стучался ко мне в дверь? – спросила Тася, лежа головой на его животе. Разлохмаченные кудри мягко светились в полумраке. – Я тогда из последних сил держалась. Губу прокусила до крови, чтобы не крикнуть: «Люблю тебя!»

Михаил крепче прижал ее к себе:

– А я-то думал, только мне одному тошно!

Она безотчетно гладила его руку.

– Хорошо, что ты вернулась, – тихо сказал Михаил. – Ослушалась меня…"

"Оба тихо засмеялись.