Эрагон. Книги 1-4

Вряд ли теперь тебе может грозить опасность, даже если весь мир узнает, что ты — наследник Брома.

— А Муртаг… Ведь он считает, что мы родные братья. Он сам сказал мне это, причем на древнем языке.

— Уверен, что и Гальбаторикс так считает. Это же Двойники выяснили, что у вас с Муртагом общая мать; и, уж конечно, Гальбаториксу они об этом сообщили. Но они ни чего не могли ему сообщить о том, что тут замешан еще и Бром, потому что среди варденов не было никого, посвященного в эту тайну.

Эрагон глянул на пару ласточек, что по-прежнему носились в небе, и позволил себе слегка улыбнуться.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Оромис. — Не уверен, что ты поймешь… Эльф сложил руки на коленях. — Может, и не пойму. Но ты ведь не можешь знать наверняка, пока не попробуешь объяснить. Эрагону потребовалось некоторое время, чтобы подобрать нужные слова. — Когда я был моложе… в общем, до всего этого, — и он мотнул головой в сторону — Сапфиры, имея в виду и Оромиса, и Глаэдра, и вообще весь мир в целом, — я любил выдумывать всякие истории насчет того, что моя мать в силу своей красоты и ума входила в число наиболее знатных дам при дворе Гальбаторикса. Я представлял себе, как она путешествует из города в город, как садится за стол вместе с графами и графинями в их роскошных замках… а потом она без памяти влюбилась в кого-то богатого и знатного, но по какой-то причине была вынуждена скрывать от него мое появление на свет, потому и отдала меня на воспитание Гэрроу и Мэриэн. И я все надеялся, что однажды она вернется и скажет мне, кто я такой, и поклянется, что никогда не хотела бросать меня.

— В общем, примерно так и было на самом деле, — заметил Оромис.

— Да, наверное… и все же… А еще я воображал, что мои мать и отец — персоны очень важные, и я тоже в этом смысле кое-что из себя представляю. Судьба наконец дала мне то, чего я желал, но правда оказалась не столь грандиозной и не столь радостной, как я когда-то думал… И улыбался я, видимо, своему собственному невежеству, своим детским глупым мечтам. А еще — тому, какие невероятные вещи вдруг стали мне известны.

Над поляной пронесся порыв легкого ветерка, будоража траву и шевеля ветки окружающих их деревьев. Эрагон несколько секунд смотрел на волнующуюся траву, потом вдруг спросил:

— Моя мать была хорошим человеком?

— Не могу сказать этого со всей определенностью.

У нее была очень сложная жизнь, Эрагон. Было бы глупо и даже дерзко с моей стороны, если бы я решился судить человека, о котором так мало знаю.

— Но мне это знать необходимо! — Эрагон стиснул руки, до боли переплетя пальцы. — Когда я спросил Брома, знал ли он ее, он ответил, что это была гордая и благородная женщина, что она всегда помогала бедным и тем, кому повезло меньше, чем ей.