Эрагон. Книги 1-4

Каждые несколь­ко минут в голову ему приходил очередной вариант, но ни один из них не затрагивал в его душе нужной струны, и он отвергал их один за другим, начиная все снова. Все имена, которые он оказался способен выдумать, обладали опре­деленными константами: он — Всадник; он очень любит Сапфиру и Арью; он страстно мечтает победить Гальба­торикса; он тесно связан родственными узами с Рораном, Гэрроу и Бромом; он — сводный брат Муртага, и в жилах у них течет немало родственной крови. Но в какой бы ком­бинации Эрагон ни сопоставлял эти элементы, ничто в его душе на это не откликалось.

Было совершенно очевидно, что он упускает некий важнейший аспект собственного «я», так что имена, которые он составлял, становились все длиннее, потому что ему казалось, что так он может слу­чайно наткнуться именно на ту характеристику собствен­ной натуры, которую ищет.

Когда произнесение каждого из этих имен стало зани­мать более минуты, Эрагон понял, что зря тратит драгоцен­ное время. Пришлось снова пересмотреть все исходные дан­ные. Он был убежден, что его ошибка заключается в том, что он попросту что-то просмотрел или же не придал значения некоему совершенному ранее просчету.

Люди, встречавши­еся ему на жизненном пути, крайне редко сами соглашались признать собственное несовершенство, и он понимал, что тоже грешит этим. Необходимо было как-то излечить себя от подобной слепоты, пока еще есть немного времени. Эта слепота, несомненно, была порождена его гордыней и само­уверенностью, ибо он всегда был о себе высокого мнения, даже когда это и было совершенно неоправданным. Но те­перь он больше не имел права допускать столь завышенной самооценки, не мог дольше обманывать себя.

И он продолжал думать, а день все тянулся, и по-прежнему все попытки заканчивались неудачей.

Дождь усилился, проклятый барабанный бой дожде­вых капель по лужам тоже. Это страшно раздражало Эра­гона — в таком шуме очень трудно было еще хоть что-нибудь услышать, и к ним мог незаметно подкрасться кто угодно. После той первой их ночи на Врёнгарде он больше ни разу не видел тех странных фигур в темных плащах с капюшо­нами, пересекавших город извивающейся вереницей; не сумел он также обнаружить ни их следов, ни даже про­блеска их мыслей.

Тем не менее он постоянно ощущал их присутствие, а потому ему все время казалось, что на них с Сапфирой в любой момент могут напасть."

"Серый свет дня постепенно померк, сменившись су­мерками, а потом и темной, беззвездной ночью. Эрагон подбросил в костер дров; собственно, костер служил им единственным источником света; его желтое пламя каза­лось просто большой свечой в этом огромном, полном гул­кого эха, старинном доме.