Эрагон. Книги 1-4

Побывать в шкуре кролика и почувствовать то, что чувствует он… и после этого съесть его — это все равно что съесть самого себя!"

"«Нет, мы можем превозмочь свои желания, можем сделаться лучше! Ведь нельзя же, поддаваясь собственному гневу или чувству голода, убивать тех, кто нас рассердил или просто оказался слабее! Нельзя пренебрегать чувствами других живых существ! Мы созданы не идеальными и должны остерегаться собственных недостатков, иначе они нас погубят. — Эрагон снова глянул на отброшенные в сторону кроличьи тушки. — Оромис правильно говорил: ни к чему причинять ненужные страдания другим».

Сапфира явно была потрясена:

«Неужели теперь ты отречёшься ото всех своих желаний?»

«От тех, что направлены на разрушение, я постараюсь отречься».

«Ты действительно так решил?»

«Да».

«В таком случае, — сказала Сапфира, — для меня эти кролики станут отличным десертом. — Эрагон не успел и глазом моргнуть, как она проглотила аппетитные тушки, слизнула с камня поджаренные потроха и заявила: — Я-то уж точно не могу жить, питаясь одними растениями, — это пища для дичи, а не для охотника и уж тем более не для дракона.

И учти: я не желаю, чтобы меня стыдили за то, как я поддерживаю собственную жизнь. Все в этом мире имеет своё место. Это знают даже кролики».

«А я и не пытаюсь заставить тебя чувствовать себя виноватой, — сказал Эрагон и погладил её по лапе. — Это моё личное решение. И я не стану никому навязывать свой выбор».

«Весьма разумно с твоей стороны», — с лёгким сарказмом заметила Сапфира.

РАЗБИТОЕ ЯЙЦО И РАЗРУШЕННОЕ ГНЕЗДО

— Сосредоточься, Эрагон, — сказал Оромис вполне дружелюбно.

Эрагон поморгал и даже протёр глаза, пытаясь сосредоточиться на иероглифах, сплошь покрывавших старый, то и дело сворачивавшийся в трубку пергамент.

— Прости, учитель.

Усталость давила на него, казалось, к рукам и ногам ему привязали свинцовые гири. Он долго смотрел на сочетание бесконечных крючков и овалов, затем обмакнул перо в чернила и принялся их копировать.

За окном, у которого лицом к Эрагону стоял Оромис, виднелась зелёная лужайка, вся покрытая полосами длинных, вечерних теней. А дальше, за обрывом, в небесах, точно невиданные цветы, цвели перистые облака, окрашенные закатным солнцем.

Рука Эрагона вдруг непроизвольно дрогнула: по всему его телу от ноги, сведённой судорогой, прошла волна резкой боли. От неожиданности Эрагон даже сломал кончик пера, забрызгав и безнадёжно испортив исписанный лист. Оромис тоже явно встревожился и сжал кулаки.

«Сапфира!» — мысленно крикнул Эрагон. Но связаться с нею ему не удалось; казалось, его отталкивают невидимые преграды, которыми она себя окружила. Он с трудом её слышал, и мысли её продолжали ускользать от него.