Физрук

Так-с… Милиция сейчас относится к горисполкому, не самостоятельный орган, а подразделение, которое занимается преступлениями посягающими на социалистическую собственность называется…

— Я хотел сказать — ОБэХаэСэС!

По глазам было видно, что Рудик струхнул.

— Да я, что?.. — шумно сглотнув, заюлил он. — Я — ничего… Я себе еще перепишу… Благо двухкассетник имеется. Заходите к нам почаще…

На том мы и распрощались. Увидев аудиокассеты в моих руках, Тигра спросила, вдруг перейдя на «ты»:

— Музычкой увлекаешься?

— Есть немного, — ответил я. — А ты — нет?

— Ну почему… Чайковский, Рахманинов, Шуберт…

— Это — в косухе-то и бандане?

— А ты откуда такие слова знаешь?

И в самом деле — откуда? Не, ну я-то понятно — откуда, а вот — Санек? Пришлось импровизировать, выуживая из памяти те крохи, которые в ней застряли касательно советских неформалов.

— Ну как же… — принялся перечислять я все, что приходило в голову: — «Дети Солнца», ксива, вписка, хайратник, Керуак, Сэлинджер, Барроуз…

— Ты читал Барроуза и Керуака? — быстро спросила она.

— Слыхал, — не стал врать я.

— Если ты провокатор, то хреновый, — вынесла она вердикт.

— Чей провокатор?

— Сам знаешь — чей… — хмыкнула она и добавила: — Впрочем, ужина этот факт не отменяет.

— С твоим внешним видом и провокатора не нужно, — пробурчал я. — Как тебя вообще в школу в косухе пускают?

— Ладно-ладно-ладно! — рассмеялась она. — Я пошутила!.. Знаю я провокаторов… Они косят под хиппи, лезут на вписки и вообще — всячески корчат из себя своих в доску… А ты — обычный серый комсомолец из стройотряда…

— По-моему ты перебарщиваешь со своей прямолинейностью… — сказал я, а про себя подумал, что «серый» — самое-то сейчас для меня, подходящий имидж, который так трудно удерживать прожженному делюге.

— Привыкай! — улыбнулась математичка.

Я пожал плечами — дескать, зачем мне привыкать? Мы как раз вошли в обыкновенный подъезд обычной пятиэтажки. Вот к чему я точно начал привыкать, так это к отсутствию домофонов… Да и сами двери зачастую не закрываются. Но на лестничной клетке ни тухлятиной, ни прочей мочой не пахло. На окнах цветочки. Стены не изрисованы, если не считать одной «невинной» надписи мелом, выведенной детсковато-округлым почерком: «Вожатая дура!».

— Вот мы и пришли! — сказала училка, нажимая на вросшую в слои краски кнопку звонка на втором этаже.

Я невольно приосанился и одернул куртку, словно пришел знакомиться с родителями невесты. Щелкнул открываемый замок. Обитая черным кожзамом дверь распахнулась. Появилась полная женщина в цветастом халате и платке, надетом поверх бигудей.

— Добрый вечер! — поздоровался я, покуда она меня с интересом разглядывала. — Александр Сергеевич.

— Добрый! — отозвалась она. — Глафира Семеновна.