Яга

Заструился дымок над старой крышей, заскрипел радостный Аука, снова чернобурый лис прибегал с куропаткой в зубах, снова косяки журавлей закричали с осеннего неба – все вернулось на круги своя. Яга жадно вдохнула запах прелого леса да пошла спать на лежанку. Она наконец-то вернулась.

И вновь годы ручейком потекли. Десятилетия сменяли одно за другим, в какой-то уже неважный миг и век миновал, а время текло дальше, наматывая годы на старость вечной ведьмы.

Баба Яга устала. Притомилась вся, изнемогла. Жизнь эта извечная рыбьей костью в горле поперек застряла – воткнулась там и рвет темную душу."

"Почитай, сто пятьдесят годков, как из пределов Нави выскочила. Уже и древняя дубовая ступа, отшлифованная временем, валялась в кустах жгучей крапивы – заброшенная, никчемная, ненужная. Баба Яга даже позабыла о ней. Хотя нет – на Зеленые святки[20] вспомнила разок, да вот суставы разболелись – ломит, корежит. Правая нога совсем истерлась до желтой костяшки. Да и на левой ступне почернели пальцы – иссохли. Страдала Яга, шибко маялась: и от хворей старого человека, и от одиночества. Цыпонька уже как четыреста лет издох, поговорить не с кем.

К той стародавней зиме мудрый ворон был уже совсем седой до белоснежной чахлости оперения, не мог сам удерживаться на когтях – крепился еще, дрыгался, но завалился на бок.

Баба Яга подскочила, налетела, с неожиданной нежностью обняла, приподняла старую птицу, заворковала. Жесткая и омерзительная душа надломилась, и тогда великая ведьма завыла – разучилась она плакать, давненько уже все слезы повысохли.

Несколько часов величайшая колдунья не отходила от умирающего ворона, тряслась над ним, пыталась напоить по капельке, что-то нашептывала, все верила, что ее Цыпонька сейчас распахнет крылья, покряхтит, поскрипит и промолвит:

– Я, госпожа, верный.

Но в тот страшный год, в тот морозный день, в тот неурочный час он умер, бросил ее рыдающую, только и вымолвил напоследок:

– Бедненькая ты моя…

И тогда застывшая и окаменевшая Баба Яга заломила руки и завопила от горя.

Крутанулась на месте – встрепенувшиеся черные лохмотья показались крыльями смертельно опасной ночной фурии. Выбежала она на хрустящий наст, обожглась стужей, расширенными от хрустальной темноты зрачками уставилась на огромную луну с ее скорбным и, как Яге показалось, кричащим ликом.

Вопль, раздавшийся над древним Молоховым урочищем, перелетел через заснувшую подо льдом мертвую топь, отразился от заснеженной лесной кромки на том берегу, вернулся троекратным эхом, на миг разбудив лесных обитателей. Где-то рядом протяжно завыл волк – натружено и тоскливо, как будто бы мертвечину почувствовал. Ему вторили новые глотки, и вот уже две или три волчьих стаи принялись оплакивать умершего ворона.