Империй. Люструм. Диктатор

Но за кем нам последовать? Он спрашивал совета, направиться ли ему в Рим с тремя тысячами ветеранов, или удерживать Капую и перерезать путь наступлению Антония, или выехать к трем македонским легионам, которые совершают переход вдоль Верхнего моря; они, он надеется, на его стороне. Они отказались принять подарок от Антония, как тот, по крайней мере, рассказывает, и осыпали его грубой бранью, и покинули, когда он произносил перед ними речь. Что еще нужно? Он объявляет себя вождем и считает, что мы не должны отказывать ему в поддержке. Я, со своей стороны, посоветовал ему направиться в Рим.

Ведь мне кажется, что на его стороне будет и жалкая городская чернь, и, если он внушит доверие, даже честные мужи»[151].

Октавиан последовал совету Цицерона и вошел в Рим в десятый день ноября. Его солдаты заняли форум, и я наблюдал, как они рассыпаются по срединным улицам города, захватывая храмы и общественные здания. Легионеры оставались на своих местах всю ночь и весь следующий день, а их предводитель обосновался в доме Бальба и попытался созвать сенат. Но все старшие магистраты были в отлучке: Антоний старался привязать к себе македонские легионы, Долабелла уехал в Сирию, половина преторов, в том числе Брут с Кассием, бежали из Италии — и город остался без вождей.

Я понимал, почему Октавиан умолял Цицерона присоединиться к его предприятию и писал ему каждый день, а иногда и дважды в день: только Цицерон обладал нравственным авторитетом, необходимым для того, чтобы вновь сплотить сенат. Но последний не собирался становиться под начало мальчишки, возглавившего вооруженный мятеж с малой надеждой на успех, и благоразумно держался в стороне.

Будучи ушами и глазами Цицерона в Риме, я двенадцатого числа отправился на форум, чтобы послушать, как говорит Октавиан. К тому времени он оставил свои попытки собрать сенаторов и вместо этого убедил сочувствовавшего ему трибуна Тиберия Каннуция созвать народное собрание. Октавиан стоял на ростре под серым небом, ожидая, когда его вызовут, — тонкий, как тростник, светловолосый, бледный и беспокойный. Это было, как я писал Цицерону, «зрелище нелепое и, однако же, странно захватывающее, словно из легенды».

И Октавиан оказался неплохим оратором, как только начал говорить.

Цицерон был в восторге от его обличения Антония: «Этот подделыватель указов, этот нарушитель законов, этот похититель законного наследства, этот изменник, который даже теперь ищет, как бы начать войну со всем государством…» Намного меньше ему понравилось то, что Октавиан указал на статую Цезаря, воздвигнутую на ростре, и восславил его как «величайшего римлянина всех времен, за чье убийство я отомщу и чьи надежды на меня оправдаю — клянусь в том всеми богами!».