Империй. Люструм. Диктатор

Он воистину сделал бы это раньше, если бы не молодой человек — вернее, почти мальчик, чей разум и чья храбрость, однако, неслыханны и почти божественны, — который собрал войско и спас государство."

"Цицерон сделал паузу, чтобы собравшиеся как следует уяснили сказанное им. Сенаторы повернулись к своим соседям, желая убедиться, что поняли его правильно. Храм наполнился удивленным гулом, среди которого кое-где слышались негодующие возгласы и восторженные восклицания. Он только что сказал, что мальчик спас государство? Лишь некоторое время спустя Цицерон смог продолжить:

— Да, я так считаю, граждане, таково мое мнение: если бы не один-единственный юноша, вставший против безумца, республика была бы полностью уничтожена.

Именно он — а мы сегодня вольны выражать наши взгляды только благодаря ему, — именно он должен получить от нас полномочия по защите республики, чтобы он делал это не по собственному побуждению, а благодаря вверенной нами власти.

Сторонники Антония принялись восклицать: «Нет!» и «Он тебя подкупил!» — но их крики потонули в рукоплесканиях остальных сенаторов.

Цицерон показал на толпы людей:

— Разве вы не замечаете, что форум переполнен, что римляне поддерживают возвращение своих свобод? Видя нас после долгого перерыва в таком множестве, они надеются, что мы собрались как свободные люди.

Так началось то, что стало известно как Третья республика. Эта речь задала новое направление государственным делам. В ней расточались хвалы Октавиану — или Цезарю, как теперь Цицерон впервые назвал его. «Кто непорочнее этого молодого человека? Кто скромнее? Кто из юных больше его служит образцом древней чистоты?» — вопрошал он собравшихся.

В речи указывалось, какой образ действий все еще может спасти республику: «Бессмертные боги дали нам этих помощников: для города — Цезаря, для Галлии — Децима». Но для уставших, измученных заботами сердец, возможно, еще важнее было то, что спустя месяцы и годы покорности эта речь вдохнула в сенаторов боевой дух.

— Сегодня впервые после долгого перерыва мы вступили во владения свободы, — говорил Цицерон. — Мы рождены для славы и для свободы.

И если для нашей республики наступил роковой час, давайте, по крайней мере, вести себя как отважные гладиаторы: они встречают смерть с честью. Давайте позаботимся о том, чтобы и мы, превосходящие все прочие народы, тоже пали с достоинством, а не оказались в позорном услужении.

Эта речь возымела такое действие, что, когда Цицерон сел, большинство сенаторов тут же встали, ринулись к нему и столпились вокруг него, произнося поздравления. В ту минуту он покорил сердца всех.