Империй. Люструм. Диктатор

Не должен писать воспоминания или труды, посвященные государственным делам. Не должен покидать страну, чтобы отправиться к Бруту и Кассию. Это приемлемо? Ты дашь мне слово? Могу заверить, что мои люди не будут настолько же великодушны.

Цицерон склонил голову:

— Это великодушно. Это приемлемо. Я даю тебе слово. Спасибо.

— Взамен я обещаю твою безопасность в знак нашей былой дружбы.

С этими словами Октавиан взялся за письмо, давая понять, что прием окончен.

— И напоследок… — сказал он, когда Цицерон повернулся, чтобы уйти. — Это не так уж важно, но я хочу знать: это была шутка или ты и вправду поднял бы меня на пьедестал?

— Полагаю, я сделал бы именно то, что ты делаешь сейчас, — ответил Цицерон.

XIX

После всего этого Цицерон как-то внезапно сделался стариком. На следующий день он удалился в Тускул и тут же начал жаловаться на зрение, отказываясь читать и даже писать: мол, от этого у него болит голова. Сад больше не давал ему утешения, он никого не навещал, и никто не приходил к нему, не считая брата. Они часами сидели вместе на скамье в Лицее, по большей части в молчании.

Единственным предметом, на обсуждение которого Квинт мог подбить Цицерона, было далекое прошлое — их общие воспоминания о детстве, о том, как они росли в Арпине. Тогда я впервые услышал от Цицерона подробный рассказ о его родителях.

Было тревожно видеть не кого-нибудь, а именно его настолько оторванным от мира. Всю жизнь ему требовалось знать, что происходит в Риме, но теперь, когда я пересказывал ему слухи о происходящем — что Октавиан назначил особый суд над убийцами Цезаря, что он покинул город во главе одиннадцати легионов, намереваясь сразиться с Антонием, — Цицерон не делал никаких замечаний, разве что говорил, что предпочитает даже не думать об этом.

«Еще несколько таких недель, — подумалось мне, — и он умрет».

Люди часто спрашивают меня, почему он не попытался бежать. В конце концов, Октавиан еще не полностью властвовал над страной, погода стояла мягкая, а за портами не наблюдали. Цицерон мог бы ускользнуть из Италии, чтобы присоединиться к своему сыну в Македонии: уверен, Брут был бы рад предложить ему убежище. Но по правде говоря, у него больше не хватало воли на такие решительные действия.

— С бегством для меня покончено, — со вздохом сказал мне Цицерон.

Он не мог найти силы даже на то, чтобы спуститься к Неаполитанскому заливу. Кроме того, Октавиан обещал ему безопасность.

Прошло около месяца после того, как мы удалились в Тускул. Однажды утром Цицерон нашел меня и сказал, что хотел бы просмотреть свои старые письма:

— Эти постоянные разговоры с Квинтом о детстве взбаламутили осадок в моей памяти.