Империй. Люструм. Диктатор

Потом Квинт отодвинулся и прижал меня к себе. Никто из наблюдавших за этим не смог сдержать слез. Меня охватила великая печаль. Квинт снова забрался в свои носилки, и его понесли обратно по тропе, за деревья.

Было уже слишком поздно, чтобы отправляться в путь, поэтому мы поплыли в лодке на остров. Обсушившись у очага, Цицерон объяснил, что он два дня медлил в Тускуле, будучи не в силах поверить в предательство Октавиана, уверенный, что произошла какая-то ошибка. И вот что он узнал: Октавиан встретился с Антонием и Лепидом в Бононии, на острове посреди реки. Они были втроем, с парой письмоводителей, оставив телохранителей на берегу.

Обыскав друг друга, они проверили, нет ли при ком-нибудь спрятанного оружия, и следующие три дня, трудясь с рассвета до сумерек, разделили между собой труп республики, а чтобы заплатить своим солдатам, составили список смертников из двух тысяч богачей, включавший двести сенаторов, чью собственность следовало изъять.

— Мне рассказал Аттик, который слышал это от консула Педия, что от каждого из этих троих преступников в знак доброй воли требовалось обречь на смерть кого-нибудь из самых дорогих ему людей.

Антоний сдал своего дядю, Луция Цезаря, хоть тот и выступал перед сенаторами в его защиту, Лепид — своего брата, Эмилия Павла, а Октавиан — меня. На этом настоял Антоний, хотя Педий утверждает, что мальчик поначалу не хотел давать согласие.

— Ты в это веришь? — спросил я.

— Не особо. Я слишком часто смотрел в эти бледно-серые бездушные глаза. Смерть человека трогает его не больше смерти мухи.

Цицерон испустил вздох, от которого, казалось, содрогнулось все его тело.

— О, Тирон, я так устал! Подумать только, что не кого-то, а меня перехитрил юноша, который едва начал бриться! У тебя есть яд, который я просил тебя раздобыть?

— Он в Тускуле.

— Что ж, тогда остается молить бессмертных богов, чтобы они дали мне умереть сегодня ночью во сне.

Но Цицерон не умер. Он проснулся в подавленном настроении, а наутро, когда мы стояли на маленьком причале в ожидании моряков, которые должны были забрать нас, внезапно объявил, что вообще никуда не поедет. Потом, когда судно приблизилось на расстояние слышимости, один из моряков прокричал, что совсем недавно видел отряд легионеров на дороге, ведущей из Анция, — по его словам, они двигались в нашу сторону, возглавляемые военным трибуном.

Вялость мгновенно покинула Цицерона. Он протянул руку, и моряки помогли ему сойти в лодку.

В этом путешествии вскоре стало повторяться то, что происходило во время нашего первого изгнания. Мать Италия словно не могла отпустить любимого сына. Мы проделали мили три, держась ближе к берегу; серое небо начало заполняться громадными черными тучами, накатывающими с горизонта.