Колодец и бабочка

Бабкин вспомнил, как в детстве мать, уходя на работу, оставляла ему «шубу» на плите: сверху – старое пальто, внутри – газета, внутри газеты – кастрюля с гречневой кашей или, если повезет, с картофельным пюре. Кот повозился, затих и снова пришел в движение. Сергея неожиданно пронзила жуткая мысль: а что, если там не Яков Соломонович? Сейчас он выберется наружу, и эти трое, замершие в ожидании, увидят не своего кота, а какого-нибудь бродячего оборванца. Яков Соломонович был слишком стар и болен, он помер раньше, чем его успели поместить в ящик, и Любовь Андреевна заменила его другим котом, не сказав об этом сыщикам…

Касимов присел на корточки и потянул на себя полу телогрейки.

– Яша, – ласково позвал он. – Яшенька…

Щурясь от яркого света, кот выполз наружу.

Оленька и Людмила Марковна приглушенно ахнули.

– Яшенька, лапушка, – дрогнувшим голосом сказал Касимов.

Шерсть на груди у Якова Соломоновича слиплась, уши были прижаты к голове, от него явственно пованивало, и в целом он выглядел так, будто его пожевало и выплюнуло какое-то существо, обыкновенно питающееся котами… Но он, по крайней мере, шел.

На полусогнутых ногах Яков Соломонович уковылял под прилавок и там затих. Людмила Марковна метнулась куда-то и вскоре вернулась с миской, из которой пахло сильно и вкусно.

– А вот кому пауча, – заискивающе позвала она, – Яшенька, смотри, лакомство твое любимое…

Минута прошла в тишине.

Даже Илюшин с Бабкиным, собиравшиеся уйти, молча стояли и ждали, что произойдет. Наконец Яков Соломонович выполз, растопырился над миской и окунул в нее морду, как медведь в реку, кишащую лососем. Он глухо прерывисто урчал, уши его ходили ходуном, шкура на загривке двигалась рывками.

– Кушает… – благоговейно сказала Людмила Марковна.

– Наворачивает… – прошептал Касимов.

«Во жрёт-то, чисто акула», – уважительно подумал Сергей.

Доев, кот вылизал миску, огляделся и вдруг, задрав тощий грязный хвост, двинулся по направлению к Касимову. Дойдя до Валентина, замершего на полу, Яков Соломонович забрался ему на колени, некоторое время посидел неподвижно, а затем каким-то судорожным движением, словно утка, сующая голову под крыло, нырнул себе под хвост.

– Вылизывается… – тоненько сказала Оля и немедленно зарыдала в Людмилу Марковну.