Контракт на невинность

Камиль щелчком отправляет сигарету в дальний полет.

— Ладно. У меня не выйдет тебя переубедить, — произносит он с усмешкой и убирает руку из-под моей, поднимаясь с капота, — просто у ребенка должно быть два родителя. Если с тобой тоже что-то произойдет — он останется один.

— Камиль… со мной ничего не произойдет. Я сделаю для этого всё.

Он поворачивается ко мне, засунув руки в карманы и смотрит с высоты собственного роста — с нескрываемой иронией в глазах. Где-то за ней прячутся более темные и плохие эмоции.

— Если бы от твоей уверенности что-то зависело, цыпа…

— Почему ты сразу думаешь о самом плохом?!"

"— Потому что самое плохое было у меня? — иронично приподнимает он бровь в ответ, — я опираюсь на свой опыт. У меня нет ни одного родственника в живых. Какое-то время я рос на улице, после попал в детский дом. Хочу я такую судьбу своему ребенку? Да нет. Ты не вкуриваешь просто. У меня дочерта денег, и, естественно, они останутся тебе. Но кто-нибудь рано или поздно захочет у тебя их отобрать, как когда-то это случилось со мной, и ты с этим точно не справишься. Так яснее? Ладно, иди обратно в машину. Тут холодно. Ты там слышишь меня?

Я качаю головой, глядя рассеянно в пространство. Мир, ты правда несправедлив. Неужели конкретно этому человеку нельзя было отсыпать немного хорошего? Я думала, что у него было, хотя бы, хорошее детство, но, получается, что жизнь Камиля полностью состояла из самых плохих вещей, которые только могли случиться с человеком.

— Алё, цыпа. Очнись, — Камиль произносит это мне в лицо, наклонившись и поставив руки по бокам от меня. Я хмуро поднимаю на него взгляд, заглянув в самые темные глубины его глаз. И подаюсь вперед, порывисто обняв его за шею и пряча лицо у него на плече.

Я дышу им, зарываясь носом в водолазку и не обращая внимания на ледяной пронизывающий ветер, который треплет мне волосы на макушке. Думаю о том, что Камилю, наверное, очень одиноко жить в этом мире.

Но он и не умеет по-другому. Видимо, не представляет, как иначе. У меня вот фактически не было матери, и я даже представить не могу, что такое материнская любовь. Но все равно есть отголоски воспоминаний из детства, я помню, что такое, хотя бы, родительская любовь — папа был когда-то нормальным.

А у Камиля даже такого не было.

Как человек, он полностью разрушен где-то в глубине души.

— Заканчивай давай, — слышу я его голос над ухом, — тебя продует тут на хрен.

Я мотаю головой в ответ. Чуть отпускаю его, чтобы суметь потереться щекой об его подбородок, и дотронуться с поцелуем до его губ. Нет, нет, пожалуйста, мир, разве ты можешь забрать его у меня? Пожалуйста. Не может быть, чтобы не было никакого выхода.