Корсар

Будь их воля, наверное, выкинули бы меня в окно. Поскольку папа был жидковат в сравнение со мной, гадила мне мама, портила жизнь по мелочи едкими замечаниями и лошадиным фырканьем, когда я не реагировал. Она была так похожа на мою жену, с которой я к тому времени развелся, что мне хватало жизненного опыта, наработанного за годы семейного счастья, игнорировать ее полностью, чем бесил ее неимоверно. Злость выгружала на свою худшую половину, у которой не хватало смелости или ума пожить в разводе, мире и покое. Может быть, она бы добилась результата, но наступила ночь, легли спать, а утром уже были в столице.

В начале восемнадцатого века путь из Архангельска в Москву занял у меня четыре недели без одного дня. Два эти города соединяла цепь ямов — почтовых станций с постоялым двором для отдыха ямщиков и путешественников и конюшней для разгонных лошадей. Расстояние между ямами было километров сорок-пятьдесят — дневной пробег лошади без спешки. Если везли срочное сообщение, то могли за день преодолеть в два и даже три раза больше, меняя на станциях лошадей. Моя задница отвыкла от многочасовой езды на лошадях, поэтому посоветовала голове не спешить.

Все равно до второго в этом году прихода моего флота в Архангельск пройдет намного больше времени, чем у меня на поездку в Москву. Мои сопровождающие — дьяк и царский курьер, приставленные ко мне то ли в помощь, то ли для слежки, чтобы не сбежал вдруг непонятно с чего — пытались во исполнение указа царя ускорить движение, но как-то не очень требовательно. Зад дьяка уж точно еще меньше моего привык к верховой езде.

Москва пока что помещается в пределах исторического центра. Храм Василия Блаженного стоял не там, где надо.

Кремля, если не считать крепостных стен, как такового, не было. Сгорел месяца за полтора до моего приезда. Уцелели только Житный двор и Кокошкины хоромы. В храмах сгорели богатые оклады ценой на полтора миллиона рублей. На колокольнях попадали колокола. Как мне рассказали, разбился на куски и самый большой колокол весом в восемь тысяч пудов. Те же рассказчики утверждали, что это дурной знак, наказание за то, что царь отрекся от правильной веры и приказал брить бороды и носить немецкое платье. Пожар перекинулся на Замоскворечье, где сгорело пара тысяч дворов, и сейчас там вовсю стучали топорами, торопясь до зимы возвести новые терема.

Петра Первого в Москве не было. Он мотался между Псковом, Воронежом и селами Преображенском и Семеновском, где стояли его первые и самые любимые полки, которые теперь назывались лейб-гвардейскими. Оказывается, раньше преображенцы носили чулки зеленого цвета, а семеновцы синего, а теперь и те, и другие — красного. Потому что в сражении под Нарвой бились, стоя по колени в крови.