Любимый с твоими глазами (СИ)

Какой выбрать гроб? Какие цветы? Фотографию? За последнюю неделю я пересмотрела кучу разных фотоснимков со всем этим «сказочным» набором — и это было просто ужасно. Мама прилетела вместе с дядей Женей, они взяли очень многое на себя, но этого все равно было недостаточно. Я находилась будто в ступоре. Вокруг бежала жизнь, как бурный ручей, сменялись дни и ночи, а мне казалось, что я стою на месте. Просто наблюдаю со стороны, и только Давид меня как-то мог расшевелить.

Сын прекрасно понимал, что случилось что-то плохое. Он уже тогда ночью все понял. Конечно не спал, ждал нас, и Олегу пришлось прятать свою рану, чтобы его не напугать. С ней они, кстати, разбирались вместе с Андреем. Как люди военные, желавшие посвятить этому жизнь, они знали, что нужно делать, и делали это за закрытой дверью его кабинета. В кустарных условиях, так сказать, а потом Олег уехал в Москву на пару дней — все-таки показаться врачу было необходимо. Я осталась с Кристиной и ее семьей, но потом все равно уехала к Леше. Все-таки, как бы Андрей не старался, мне было сложно с ним общаться после того, что было в прошлом. Он улыбался, а я помнила, как когда-то эта улыбка означала оскал.

Но вот настал день похорон.

Я стою перед зеркалом, поправляю свое черное платье, хмурюсь. Давид за мной наблюдает. На нем очень милый костюм, и, клянусь, если бы не эта ситуация — я бы его непременно нафоткала в разных позах. Красавчик ведь! Вы только посмотрите…

- Ты такой милый, - улыбаюсь мягко и подхожу.

Сын грустит. Я понимаю: слишком погрузилась в проблемы, совсем на него не обращала внимания, и мысленно пообещала себе, что непременно это исправлю. Чуть позже. Он поймет. Я знаю.

Подхожу и присаживаюсь перед ним на корточки:

- Надо только галстук твой завязать.

- Я не знаю, как.

- Можно я помогу?

Давид пару раз кивает. Я снова ему улыбаюсь, берусь за края тоненькой «веревочки» и заплетаю нехитрый узел, а он молчит. Молчит ровно до того момента, как не будет «готово», потом оценивает еще пару секунд и наконец улыбается, как только он умеет — живо и широко.

- Ого! Ты где научилась так делать?!

- Папа всегда носил галстуки, и мама ему их завязывала. Потом и меня научила…

Выходит как-то слишком горько, так что даже малыш чувствует и снова сникает: дура. Господи, Алиса! Какая же ты дура!

- Эй… - мягко тереблю его за коленку, - Малыш, прости меня, ладно? Я слишком погрузилась во все это, но, обещаю, когда мы вернемся домой, я устрою тебе лучший в мире отпуск!

- А как же работа?

- Ты же слышал этого придурка? Он все сделает, чтобы меня уволили.

- Не сможет, - фыркает сын, - Ты — лучшая. Кто от тебя откажется?

Я улыбаюсь. Нет, это ведь действительно так мило, что впору лишь улыбаться и умиляться: спасибо.

- Тогда мне точно дадут еще пару недель.