Люби меня

– Говорят, если у ребенка не было кризиса трех лет, не стоит радоваться. Он в любом случае вылезет. Двойной дозой ударит в подростковом возрасте. А если и в подростковом никаких проблем не возникло? – рассуждает, пока я закипаю. – Сын, ты решил в двадцать один меня сразу в гроб загнать?

Улыбается с явным расчетом на то, что отражу подобную эмоцию.

Реально не догоняет, что меня, сука, на куски рвет?

– Нет, если ты с этой девчонкой просто спишь, то я могу потерпеть… «Конфета вкусная. Хочу ее!» – с якобы понимающей ухмылочкой, очевидно, мои желания озвучивает. – Что ж, развлекайся, – все свое материнское добро за раз выдает.

Просто пулемет добра, блядь. Дьявольским залпом.

Пока она идет к столу, чтобы налить из графина в стакан воду, я готов ринуться в мир и выкинуть какую-то поистине зашкварную хуету только потому, что меня, мать вашу, бесит, когда меня не воспринимают всерьез.

– Пусть Мирослава вечером на четыре персоны накроет, – продавливаю я решительно. – Соня останется на ночь.

Мама первым же глотком давится.

– В каком смысле – на ночь? В нашем доме? Спать с ней в обнимку собираешься?

Вижу, как трудно ей сдерживать эмоции. Прорываются стальными нотками. Но именно они вызывают глубоко внутри меня удовлетворение. Наконец, до нее начало доходить.

– Саша, сынок… – тон заметно на спад идет. – Я тебя прошу, только не надо к ней привязываться. Не стоит. Поверь, я знаю, что говорю. Я думаю о тебе. Слышишь меня? Александр? Я запрещаю…

– Я не спрашиваю твоего разрешения, – жестко обрываю мать я.

Да, возможно, это тот самый раз, когда она готова повысить голос, чтобы разойтись бессильным и бессмысленным ором, как периодически случается с нормальными родителями. Но ей все-таки удается сдержаться.

– Не стоит быть таким беспечным, сынок, – выводит назидательно, будто бы равнодушно. Ну да, вдруг я еще не почувствовал себя тупейшим дерьмом! Надо дожимать! Знакомая тактика. – Этот мир не прощает ошибок.

В груди так грохочет, что с трудом слышу это «доброжелательное» предсказание, сделанное с расчетливым намерением окончательно выбить у меня почву из-под ног.

– Пусть этот мир сосет мой хуй, – грубо толкаю я и, не заостряя внимания на растерянности, которая разбивает зачерствевший покерфейс матери, покидаю кабинет.

За дверью говорю себе тормознуть.

Я не должен рваться к Богдановой. Я не должен нестись на всех парах. Я не должен вести себя так, словно чувствую хоть что-нибудь, кроме холодной ярости.

Однако я несусь.

Скорее всего, именно в тот момент, когда вижу ее у бассейна, я и разбиваюсь насмерть. Но, разумеется, отрицаю. Еще долго буду отрицать.

Не в этом суть! Сука, не в этом же?

Она голая. Господи, она голая!

То есть, в купальнике, конечно. Но этого достаточно, чтобы у меня вырвало все заглушки и разнесло к херам нутро.