Люби меня

Треск, шорох, пение, мычание, уханье, хрюканье, мяуканье, лай, клекот, свист… Тронуться можно! Никак не удается расслабиться. Верчусь на узкой скрипучей кровати, как уж на сковородке. А стоит вспомнить непонятно откуда взявшуюся в моей голове поговорку, меня и вовсе в жар бросает. Ведь здесь реально могут быть гадюки!

Господи, чем я думала, когда соглашалась на эту авантюру?

В страхе даже о Саше забываю. А вот он обо мне, походу, нет. Ближе к рассвету прилетает сообщение.

Александр Георгиев: Приходи в подсолнухи за поцелуем.

И мое сердце совершает самоубийство.

19

Ни для кого никогда я не делал того, что делаю ради тебя…

© Александр Георгиев

– Настрелять бы тебе, – лениво выдыхает Тоха вместе с дымом, пока курим за клубом.

– Отелло, блядь.

– Пошел ты, – беззлобно огрызаюсь я.

Делаю тягу и задерживаю никотин в легких. Все еще надеюсь, что это поможет перебить то нескончаемое ощущение за ребрами, что разъедает сердце, словно соль рану. Тщетно, мать вашу. Поселилось там и, походу, не свалит, пока не превратит меня в труп.

– Дело не в ревности, – грубо пихаю Тохе эту ложь.

Он, игнорируя мою ярость, громко ржет.

Скотина.

– Пиздишь знатно! Сам хоть веришь?

Конечно, не верю. Конечно, пизжу.

– Они ее на толпу раскатать хотели, – привожу как аргумент.

Только это выговариваю, за грудиной так скручивает, что приходится поморщиться. Снова убивать хочу. Понимал, естественно, что мне против десятки не выжить. Не совсем сказочный кретин. Трезво расценивать силы умею. Но никакие варианты, кроме как сражаться до последней капли крови, в моем сознании не рассматривались. Подыхать тоже не собирался. Просто потому что не мог позволить тронуть Соню хоть одному.

"

"– Когда тебя подобное волновало? – вырывает меня из кокона спертых эмоций Тоха. Стискивая челюсти, молчу. – Ты вляпался. Вляпался по-крупному, – расписывает жестко и коротко, как диагноз. В этот раз мы оба спокойнее, потому что уже было время принять эту чертовщину. Но у меня по спине все равно озноб проходит. – Сейчас у тебя есть два варианта, – пока я упорно дымлю в темноту, Шатохин переходит к лечению. – Первый: собрать яйца в кулак и навсегда съебаться из жизни Богдановой. Или второй: прекратить творить хуйню и сдаться. Третьего не дано.

Чем больше ты мудачишь, тем больше себя же изматываешь. Железобетонно. А Сонька тебя когда-нибудь тупо на хрен пошлет. И свалит сама. Поверь, вечность терпеть она не будет. Не та дама. С монтировкой ее видел? То-то же!

С трудом сглатываю. За ребрами такая вязкая каша образуется, кажется, что душа, как что-то реальное, в ней тонет. Вдохнуть возможности нет. Грудь попросту не двигается. Придавило, будто бетоном. Легким не хватает пространства, чтобы раскрыться.

Сука, наверное, визуально заметно, как я загибаюсь.