Малый уголок

Я думал, хорошо бы нам с Эриком стать компаньонами.

— Это теперь невозможно, а вот жениться на Луизе — да.

— Мне жениться на ней! — вскричал Фред. — После того, что случилось? Да я видеть ее не могу. Мне даже думать о ней противно. Я никогда се не прошу. Никогда.

— Что же ты тогда собираешься делать?

— Одному Богу известно. Домой мне путь заказан. Я умер и похоронен в семейном склепе. Мне бы хотелось снова увидеть Сидней, Джордж–стрит и Мэнли–бей. У меня не оста- ’ лось теперь никого на свете. Я очень хороший бухгалтер, без ложной скромности. Верно, могу получить место в какой- нибудь конторе. Ума не приложу, куда мне ехать. Я словно бездомный пес.

— На твоем месте я прежде всего вернулся бы на «Фентон» и попытался немного поспать. Ты совершенно измучен. Утром тебе будет легче во всем разобраться.

— Не могу я туда вернуться. Я ненавижу люггер. Если бы вы знали, сколько раз я просыпался в холодном поту, потому что мне снилось, как открывают дверь камеры, чтобы вести меня на виселицу! А теперь Эрик лежит с разможженным черепом. Господи, как будто я смогу уснуть!

— Ну, так приляг в этом кресле. Я иду спать.

— Спасибо. Ложитесь. Вам не помешает, если я закурю?

— Я тебе помогу. Что толку лежать без сна?

Доктор вынул шприц и впрыснул Фреду морфий. Затем погасил лампу и забрался под сетку от москитов.

Глава двадцать седьмая"

"Доктор проснулся, когда A-Кай принес ему чашку чаю. A-Кай отдернул сетку и поднял жалюзи, чтобы впустить в комнату день. Окна выходили в запущенный, одичавший сад, где росло несколько пальм, банановые деревья, огромные широкие листья которых все еще блестели росой после ночи, и растрепанные, но все же великолепные коричные деревья. Комната наполнилась зеленоватым светом и прохладой. Доктор закурил сигарету. Фред лежал в шезлонге. Он все еще спал, и в его гладком мальчишеском лице, таком спокойном сейчас, была чистота, в которой доктор, не без язвительной насмешки над самим собой, нашел своеобразную прелесть.

— Разбудить его? — спросил А-Кай.

— Не надо.

Пока он спал, на душе у него был покой. Пробуждение принесет ему горе. Странный мальчик. Кто бы мог подумать, что он окажется так чуток к Доброте? Ведь хотя сам он этого не понимал, хотя он облекал свои чувства в неловкие, корявые слова, сомнений нет — потрясла его в Эрике, вызвала самому ему непонятное восхищение, заставила увидеть, что тот не такой, как все, не что иное, как простая, бесхитростная Доброта, горевшая в датчанине ровным и ясным светом. Можно было считать Эрика нелепым, можно было спрашивать себя смущенно, не уступает ли чуть–чуть его ум сердцу, но одно не вызывало сомнений — он обладал, один Бог знает благодаря какому стечению обстоятельств, истинной добротой. Это было его главное отличительное свойство. Совершенное само в себе.