Малый уголок

День еще не начался, но звезды притухли, небо было призрачным. Доктор спустился вниз. Японец быстро угасал. Глаза его все еще были открыты, но пульс не прощупывался, тело заледенело. Внезапно раздался предсмертный хрип, не громкий, словно он просил прощения за то, что их обеспокоил, как это вообще в обычае у японцев, — и человек умер. Спящие матросы проснулись, один сел на койке, свесив голые черные ноги, другой, точно желая отгородиться от того, что происходит, скорчился на полу спиной к умирающему и обхватил голову руками.

Когда доктор вернулся на палубу и сообщил обо всем капитану, тот пожал плечами.

— Дохляки они, эти япошки, — сказал он.

Заря разгоралась; первые лучи солнца расцвечивали гладь воды холодными неясными красками.

— Ну что ж, пора возвращаться на «Фентон», — сказал доктор. — Я знаю, что капитан хотел поднять паруса, как только рассветет.

— Вы бы лучше сперва позавтракали. Вы, верно, изрядно проголодались?

— От чашки чаю не откажусь.

— Знаете что? У меня есть немного яиц. Я придерживал их для япошки, но ему они больше не нужны. Давайте сделаем яичницу с беконом.

Он позвал кока.

— С удовольствием съем яичницу с беконом, — сказал он, потирая руки. — Яйца должны быть еще свежие.

Вскоре кок принес им яичницу прямо с огня, а с ней — чай и галеты.

— Неплохо пахнет, — сказал австралиец. — Чудно, знаете; мне никогда не приедается яичница с беконом. Когда я дома, я ем ее каждый день. Иногда жена делает мне что–нибудь другое ради разнообразия, но для меня ничто не может сравниться с яичницей.

Когда негр отвозил доктора Сондерса обратно на «Фентон», тому пришло в голову, что смерть — еще более чудная вещь, чем пристрастие капитана шхуны к яичнице с беконом. Плоское море мерцало, как вороненая сталь. Его бледные пастельные краски напоминали о будуарах маркиз восемнадцатого века. Доктору казалось очень странным, что люди умирают. Было что–то нелепое в том, что этот ловец жемчуга, наследник бесчисленных поколений, результат сложного процесса эволюции, начавшегося в тот момент, когда образовалась планета, именно здесь и сейчас, вследствие стечения обстоятельств, которые ставят в тупик воображение, нашел свою смерть в этом затерянном, необитаемом уголке земли.

Когда доктор подъехал к люггеру, капитан Николс брился и протянул ему руку, чтобы помочь подняться на борт.

— Ну, какие новости?

— Умер.

— Так я и думал. Что–нибудь сделано насчет похорон?

— Не знаю. Не спрашивал. Вероятно, просто кинут его за борт.

— Как собаку?

— Почему бы и нет?

На лице шкипера отразилось волнение, немало удивившее доктора Сондерса.

— Так дело не пойдет. Да еще на британском судне. Его надо похоронить как положено. Я хочу сказать, отпеть по всем правилам.

— Да ведь он был буддист, синтоист или что–нибудь еще в этом роде.